Посольство

Уоллер Лесли

Ладно, посмотрим, что скажет теперь Лейлэнд.

– Гарри, можем ли мы вызвать этого Вимса побеседовать?

– Сейчас его нет в городе. – Лейлэнд задумался на секунду. – Мы оставляли для него уведомления. Не слишком много, чтобы не вспугнуть птичку.

– Но нам известно, где его можно найти.

– Угу.

– Отлично. Ваше время слишком дорого для таких занятий, – сказала она старшему. – Пусть Пол свяжется с министерством юстиции. А пока держите новый паспорт в сейфе. Я не могу придумать более надежного способа выкурить Вимса из места, где он скрывается.

* * *

В

дипломатических кругах Е. Лоуренса Рэнда никогда не представляли по должности. Его должность называлась «резидент», так как он возглавлял операции резидентуры Компании в Лондоне или, проще говоря, руководил местным ЦРУ. Конечно, Ларри Рэнд редко посещал дипломатические приемы, поскольку страдал от своего маленького роста и от того, что лицо его было похоже на подгоревшее печенье.

Набирая номер, чтобы поговорить с Коннелом, он внимательно смотрел на телефон.

– Это Рэнд, – сказал он без лишних любезностей. – Ты серьезно решил сделать Неда Френча ответственным за безопасность Четвертого июля?! Знаешь, есть такая штука, как специальные каналы.

– Тогда, – холодно заметил Коннел, – они идут от меня. Если есть какие-то жалобы, подай их в письменном виде.

– Сукин сын, – воскликнул Рэнд, после того как положил трубку. Коннел был сейчас неприкасаемым. Но Френч-то таким не был. Есть только один способ проучить этого раздолбая Коннела. Если к концу приема сад повсюду будет залит кровью, Рэнд позаботится, чтоб там была и кровь Френча.

Глава 3

В десять утра, набросав предварительный план того, как обеспечить безопасность приема в Уинфилд-Хаузе, Нед отослал помощника подготовиться к брифингу, назначенному на полдень. Шамун закрылся в своем кабинете и начал раскладывать карты и схемы, которые нужно было показать через проектор. Когда зазвенел телефон Неда Френча и тот не ответил, Мо вошел в его кабинет.

Поговорив с Лаверн Френч, Шамун написал записку боссу и задержался, глядя на уже редеющий поток чиновников, опоздавших в этот понедельник к началу работы. Шамун был в Англии недавно, но уже знал, что по понедельникам не имело смысла звонить людям в офис до одиннадцати утра, а по пятницам – после обеда, поскольку их нет на месте.

Капитан Морис Шамун был гораздо внимательнее к мелочам, чем другие офицеры его возраста. Другие первые лейтенанты и капитаны, работавшие на разведку под крышей посольства в 80-х, относились к новому поколению, говорили развязно, позволяли себе класть ноги на стол и потихоньку покуривать в кабинетах.

Шамуну, например, никогда бы не пришло в голову подойти к личному аппарату Неда, не получив от него такого указания. И ни за что он не обратился бы к Лаверн иначе, чем «миссис Френч», если бы она первой не стала называть его Мо. Такой деликатностью, вероятно, отличались не все жители города Сэндаски, штат Огайо, но в семье Шамуна она почиталась как Священное Писание.

Ибрагим Шамун не покинул Бейрут в начале 60-х, а уехал лишь после того, как город стали раздирать конфликты. Он ни секунды не сомневался, когда его бездетный дядя, владелец небольшого

магазина ковров в Сэндаски, предложил ему войти партнером в свое дело, если он эмигрирует.

Очень быстро после этого появились на свет его сын Морис, две дочери и еще одиннадцать магазинов ковров в прилегающих к Сэндаски районах. Дядя Лаиб ушел на покой. Ибрагим же управлял сетью магазинов, был президентом торговой палаты, членом приходского управления методистской церкви и ждал, когда Морис окончит колледж и займет принадлежащее ему по праву второе место в фирме.

Капитан Шамун закрыл дверь в кабинет Неда, вошел в свою комнату, расположенную по соседству, и включил маленький настольный приемник, чтобы послушать новости. Конспирация была первой заповедью разведывательной работы, но две запертые двери и включенное радио свидетельствовали о личных пристрастиях Шамуна, отчасти определивших его судьбу.

Он знал, что не мог войти в команду, несмотря на отлично сшитую форму, капитанские двойные серебряные полосы на погонах и ряд наградных ленточек мирного времени на груди. Он никогда не мог войти ни в какую команду. Два мотива – тайный и явный – побудили его избрать военно-дипломатическую шпионскую карьеру.

Явным было нежелание доживать жизнь, расстилая перед провинциальными домохозяйками ковры и расхваливая качество синтетических покрытий. Тайное же оставалось тайным – не для Шамуна, но для всех остальных, даже для тех, кто довольно долго наблюдал за ним, например для Неда Френча.

Если Шамун и говорил с кем-то откровенно, то это был Нед, которого он считал своим единственным другом на службе. Впервые они встретились в посольстве в Риме, а не в Бонне, где Нед работал до того, как оказался в Лондоне. Рим, где ультралевацкие жестокости и неофашистские массовые кровопролития соединились с привычным мошенничеством чиновников, сблизил двух мужчин. Однажды, в откровенном дружеском разговоре, Шамун вскользь упомянул о тайной причине, побудившей его уехать из дому.

– Я был единственным ливанцем в Сэндаски, – часто говорил он, но никогда не завершал фразу.

– Вечно посторонний, да? – спросил тогда Нед.

Шамун не ответил. Нед был первым, кто угадал. При обычных проверках в разведке ощущение себя чужаком обычно не давало о себе знать. Правда, кое-что могла подсказать Неду поездка, совершенная Мо после окончания колледжа, в 1980-м. Вместо того чтобы в июне начать работать в главном магазине, Шамун собрал все свои сбережения и отправился в единственное место на земле, где, как он знал, он не мог чувствовать себя чужим.

Ливан.

Непостижимая бредовость этого шага оказалась очевидной, как только он приземлился в аэропорту Бейрута, оказавшись под перекрестным огнем друзов и фалангистской милиции. После этого, правда, дела пошли легче. Он бродил по изрытым пулями улицам столицы: с его худобой, темной кожей, глазами, похожими на маслины, он был неотличим от окружающих. По-арабски он говорил все еще как начинающий, вспоминая то, что слышал от отца и матери, когда они переходили на этот язык, непонятный детям. Его произношение было правильным.