Потерянное сердце
Шрифт:
Возможно, это неподходящее описание, но я не знаю, смогу ли подобрать слова, чтобы описать, как она выглядит. Золотисто-каштановые локоны перемешаны с темно-вишневыми прядями. Губы накрашены красным, ресницы чернее черного, как и брюки, контрастирующие с кипенно-белой блузкой. Туфли на каблуке. Кэмми никогда не носила такую обувь. Но сейчас на ней туфли, в которых каблук, должно быть, не менее десяти сантиметров.
Она встает, демонстрируя совершенное подтянутое и стройное тело, и нерешительно улыбается.
— ЭйДжей, — тихо говорит
— Ух.
Ух, ты выглядишь на миллион баксов, а на мне рваные джинсы, белая футболка, которую надо было бросить в стирку еще на прошлой неделе, да и постричься надо было недели три назад.
— Да, я выгляжу ужасно. — Я смеюсь.
Она качает головой, и улыбка становится шире.
— Я не это собиралась сказать, — отвечает она с тихим смехом.
— Мы дадим вам двоим немного времени, чтобы наверстать упущенное, — заявляет Хантер, стаскивая маму с дивана.
Ему нужно стащить с дивана и папу, потому что тот сидит там счастливый, как поросенок в грязи, со скрещенными на груди руками, закинув ногу на ногу. Папе нравится такое. Не знаю, почему он не сидит с мамой перед телевизором дни напролет и не смотрит весь день мыльные оперы. Уж они бы восполнили его недостаток драмы.
Им троим требуется минута, чтобы убраться из комнаты, оставив Кэмми и меня стоять лицом к лицу.
— Прошло много времени, — говорю я ей.
— Вы посмотрите-ка, ты накачался, — говорит она сквозь нервный смех.
— Да, я тружусь, — шучу я, напрягая бицепс. Я дурачусь, но она прикусывает нижнюю губу. Ладно, она не должна этого делать. Пожалуйста, прекрати это. Как может одновременно казаться, что прошло много времени, и в то же время — что все случилось мгновение назад.
— Мне жаль, что я так резко все закончила, — говорит она, имея в виду наш разговор до моего отъезда в Канкун. Когда вернулся, я осознал, что совершил огромную ошибку и понял, что не готов сдаться без боя. Но не она. Кэмми больше не отвечала на мои звонки. — Я должна была, потому что иначе все было бы очень тяжело.
— Все и было очень тяжело, — говорю я ей.
Она смотрит на мою руку и поднимает ее вверх, нажимая пальцем на обручальное кольцо. Я пытаюсь игнорировать тепло ее пальцев на своей руке, но это как песня, которая напоминает вам о прошлом. Ее прикосновение возвращает мне все это.
— Теперь с тобой все в порядке, — говорит она и едва заметно улыбается.
Хочу сказать ей, что она и понятия не имеет о том, насколько я не в порядке, но сейчас не время выставлять напоказ свое грязное белье.
Она заметила, что я женат, и мысль о том, какой стала жизнь самой Кэмми, приходит мне в голову. Эгоистично бояться увидеть что-то подобное на ее пальце, но я заставляю себя посмотреть вниз и взять ее за руку — и сразу пугаюсь вида ее кольца с большим бриллиантом.
— А ты тоже не слишком потрепана, Кэм.
—
— Кэмерон, — повторяю я. Не как вопрос, а как утверждение. Мне нужно услышать, как звучит ее имя, когда произношу его, ведь я никогда ее так не называл. — Тебе подходит.
Она заправляет за ухо прядь своих безупречных волнистых волос.
— Да, наверное.
— Итак, что привело тебя обратно сюда, в этот странный маленький городок Новой Англии? Конечно, это не я.
Я смеюсь, потому что если бы причиной был я, зачем ждать почти тринадцать лет?
Кэмми-Кэмерон смотрит на свои ноги, когда я спрашиваю ее о причине визита.
— Я здесь из-за тебя, — говорит она. Как будто эти четыре слова не перевернули только что мою жизнь с ног на голову, я отхожу в сторону, чтобы подумать, и сажусь на диван позади нас. — Ты в порядке?
— Двенадцать... тринадцать лет, Кэм. Знаешь, сколько из них я думал о тебе?
Она помолвлена или замужем... что-то в этом роде, и я женат, и у меня сын. Это не нормально. Но это Кэмми. Моя Кэмми. Но не моя Кэмерон. Чужая Кэмерон.
Она идет туда, где я сижу, и садится рядом со мной.
— Я здесь, потому что мне есть, что сказать тебе. Нам нужно поговорить. — Легкость ее тона исчезает, и последние слова звучат тревожно.
— Твои родители здоровы? — Я тут же думаю о том, что могло что-то случиться с одним из них, но даже если это и произошло, зачем ей говорить со мной?
— Конечно, они оба здоровы. Все такие же, всегда вмешиваются в мои дела, всегда следят за мной. Ты же их знаешь, — смеется она.
Да, по идее я должен знать их — бабушку и дедушку нашей дочери — но я знаю только о них. Кэмми кладет руки на колени и переплетает пальцы. Ее бледная кожа становится светло-розовой, почти как ее полированные ногти, и я обеспокоенно и с нетерпением жду ее следующие слова.
— Тогда я сдаюсь, в чем дело?
Кэмми делает резкий вдох и закрывает глаза.
— Эвер, она... она приходила, чтобы найти меня.
— Эвер? — Я чувствую, как все мышцы на моем лице напрягаются. — Эвер? Ты имеешь в виду наше всё? (Примеч.: в переводе с английского имя дочери ЭйДжея и Кэмми «Everything» переводится как «всё»).
Она вздыхает, делая длинную паузу между моим вопросом и своим ответом.
— Это действительно ее имя, ЭйДжей. После того как ты покинул больницу, когда я заставила тебя уйти, приемные родители настояли, чтобы я дала нашей дочери имя. В тот момент у себя в голове слышала только твои слова. Она — мое всё. Так я ее и назвала. Новые родители были немного ошарашены моим выбором, но вместо того, чтобы спорить, женщина спросила, могут ли они называть ее уменьшительным Эвер. Звучало как самое красивое имя.