Потерянные души
Шрифт:
Чем больше он понимал, что слышит, тем больше он слышал. Четвертый голос, еще одной женщины, вплелся в первые три: «Ох, Господи… ох, Господи… ох, Господи… Господи, пожалуйста… Господи, пожалуйста… ох, Господи… пожалуйста…» Она взывала к Богу в таком отчаянии, в таком страхе, что Брюса Уокера передернуло, и он почувствовал, как на шее выступает холодный пот.
Страх, само собой, ощущает, каждый пациент больницы, но редко страх достигает такой интенсивности. И Брюс не мог представить себе ситуацию, когда столь сильный страх охватил бы целую группу пациентов.
Стоя на четвереньках,
Предельная концентрация обострила слух, и Брюс уловил отзвуки других голосов, не таких громких, как первые четыре, но тоже объятых ужасом. Потом мольба женщины о божественном вмешательстве смолка, но не резко и сразу, а в течение нескольких секунд, как будто кто-то схватил ее за шею и начал душить, и потом решил вырвать ей глотку. Голос сначала становился глуше, потом вдруг перешел в крик невероятной боли, после чего вроде бы захлебнулся в потоке крови. И тут же в голосах остальных прибавилось отчаяния, будто они засвидетельствовали непередаваемый ужас, творящийся рядом с ними.
Происходящее по другую сторону решетки зачаровало Брюса, он так и стоял на коленях, прижавшись к решетке правым ухом. Будь крики погромче, они бы, наверное, не загипнотизировали его до такой степени. Но они едва слышались, и он представлял себе, что подслушивает что-то ужасное, что-то жуткое и демоническое, а преступник приложил немало усилий для того, чтобы эти преступления так и остались в секрете. И его неподвижность объяснялась не только зачарованностью, но и страхом за свою жизнь, убежденностью, что происходящее с этими людьми скоро случится и с ним, и это будет нечто сверхъестественное, а оттого еще более ужасное.
Но вскоре голоса доноситься перестали. Его правое ухо (оно болело оттого, что Брюс очень уж сильно прижимался им к решетке) слышало только тишину.
Глава 25
Двойник доктора Генри Лайтнера спустился в подвал, чтобы присутствовать при уничтожении и переработке ночной смены персонала больницы, членов которой арестовали еще в четыре утра.
Семнадцать человек сидели на полу. У каждого в левом виске поблескивала серебристая шляпка гвоздя.
Восемнадцатая, умершая медсестра с залитыми кровью глазами, лежала на спине посреди комнаты. Ее ценность для Коммуны оставалась неизменной, что мертвой, что живой.
Строителем был молодой человек с вьющимися светлыми волосами и светло-коричневыми глазами. По какой-то причине, известной только Создателю, все Строители были молодыми мужчинами и женщинами и, по человеческим стандартам, очень красивыми, хотя красота для коммунаров ничего не значила.
Замененные клонами-двойниками сотрудники ночной смены теперь подлежали уничтожению, причем речь не шла об убийстве. Их тела стали бы вещественной уликой, доказательством того, что в Рейнбоу-Фоллс происходит тайная революция, поэтому они должны были исчезнуть бесследно.
Вырыть
Дым погребального костра обладал специфическим запахом, который мог встревожить даже самую глупую овечку, не подозревающую о нависшей над ней угрозой.
Строители решали проблему человеческого мусора исключительно эффективно.
Курчавый блондин начал убивать и творить.
Вначале крики обреченных раздражали Генри Лайтнера, но менее чем через минуту уже доставляли наслаждение. Как и все коммунары, он не интересовался музыкой или какой-то другой формой искусства, ибо искусство отвлекало от работы, а потому снижало эффективность. Но он чувствовал, что эти сдавленные крики и застревающие в горле рыдания тянули на музыку.
А как быстро и четко проводилась каждая экзекуция!
Когда все умерли, Строитель закончил только первую половину работы. Он уже ничем не напоминал обыкновенного, пусть и очень красивого молодого человека, и конструирование, которым он занялся, оказалось зрелищем, от которого Генри Лайтнер не мог оторвать глаз.
По завершении работы им предстояло перейти в соседнюю комнату, где томился персонал дневной смены. А после того, как последние посетители покинули бы больницу, в подвал предстояло спуститься всем больным, один за другим, вечером и ночью.
Такое безжалостное, быстрое уничтожение плоти и костей.
Такая жажда созидания…
Глава 26
Дрожа всем телом, Брюс Уокер поднялся и отвернулся от вентиляционной решетки. Ноги не держали, и он привалился к стене. Потом доплелся до унитаза, опустил крышку сиденья, сел.
Он никогда не был суеверным человеком. И однако, пока он слушал доносящиеся из решетки крики, ощущение сверхъестественного охватило его, словно он всю жизнь увлекался спиритизмом. Он знал, что ему не удалось случайно подслушать аудиосигнал, идущий из преисподней, но он также знал и другое: подслушанное – не свидетельство ординарного преступления, совершенного социопатом. Он подслушал что-то необычное, что-то загадочное, что-то более жуткое, чем массовое убийство.
И он не знал, что ему с этим делать. Если бы он кому-нибудь рассказал о случившемся, ему бы, скорее всего, не поверили. В семьдесят два года он полностью сохранил ясность ума, но в современном мире, где правила молодость, странная история, рассказанная стариком, прежде всего вызвала бы мысль о болезни Альцгеймера. А когда мужчина, проживший в браке много лет, становится бездетным вдовцом, он, чтобы скрасить одиночество и привлечь к себе внимание, вполне может выдумать невероятную историю о далеких голосах жертв, которые донеслись до него по вентиляционным коробам.
Гордость Брюса не позволила бы ему помчаться с этой историей к медсестре или врачу, которые могли высмеять его, но сдержало его нечто большее, чем гордость. Инстинкт самосохранения, в котором он не нуждался долгие десятилетия, предупредил его: если он расскажет об этом кому не следует, его ждет смерть, и смерть эта будет быстрой.
Дрожь ушла. Брюс Уокер подошел к раковине и вымыл руки. Испуганное лицо, которое он увидел в зеркале, не прибавило ему уверенности в себе, и он отвернулся.