Потерянный Ван Гог
Шрифт:
– Ой, перестань, пожалуйста.
– У тебя все нормально? – спросил Люк. – Голос какой-то напряженный.
Люк слишком хорошо ее знает. Надо было все ему рассказать. Она обязательно расскажет. Потом.
– У меня все хорошо. Я за рулем, вот и все.
Он спросил, как продвигается дело, и Аликс поведала ему про вазу.
– Расскажу подробней, когда встретимся.
– Я люблю тебя, – сказал Люк.
– Я тоже тебя люблю, – ответила она, задрожав от чувства вины, что не сказала ему. Но ведь это ради его блага, чтобы его уберечь…
Эта мысль тут же вызвала в памяти события прошлого
13
Внутренняя обстановка синагоги меня разочаровала. Я ожидал какого-то великолепия, но прихожая была совершенно унылой: низкий жестяной потолок, флуоресцентное освещение, неказистые отопительные трубы. Женщина средних лет в узорчатой блузке спросила, не желаю ли я присоединиться к экскурсии, и, хотя я не желал, было похоже, что она просто так не отвяжется. Я согласился.
Для начала нам – мне и трем женщинам – показали боковую комнату со старыми плакатами на иврите и идиш, напомнившими мне плакаты русского конструктивизма или дегенеративного искусства. Возле них я готов был задержаться, но экскурсовод потащила нас дальше, к ковчегу, единственной красивой части зала. Она указала на резную плевательницу и подробно рассказала о ранней еврейской миграции из Германии, России и Польши, рассказав о преследованиях и погромах. Потом она повела нас наверх по узкой лестнице с низким потолком, призывая обратить внимание на оригинальную отделку из дерева и обои, хотя мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не удариться головой.
Верхний этаж был совершенно из другого мира. Большой и открытый, с высоким сводчатым потолком, залитый естественным светом, в который вливался свет от красивых ламп в форме тюльпанов и от огромной люстры. Я оглядел ряды скамей с искусной резьбой, и словно вернулся в церковь Святой Марии в Бейонне, где я сидел, зажатый между своими родителями, ощущая запах маминых духов и пивного перегара отца. Отогнав сентиментальные детские воспоминания, я стал рассматривать одну из многочисленных мраморных колонн, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не мраморной.
– Это все искусственное? – спросил я.
Экскурсовод кивнула. Заправляя волосы за ухо и улыбаясь, она объяснила, что иммигранты хотели построить самую роскошную синагогу, какую только могли, но мрамор был слишком дорогим, и поэтому они наняли мастеров, чтобы подделать его. Я как раз делал мысленную заметку попробовать что-нибудь искусственное в своих картинах, когда она открыла ковчег.
– Бархат настоящий, – сказала она. – Здесь помещаются двадцать четыре Торы.
Я осмотрел искусственный мрамор и нарисованный занавес в стиле trompe l’oeil, что по-французски означает обман зрения, способ убедить зрителя в том, что они видят нечто реальное, хотя это не так. Эта мысль показалась мне странно ироничной и как будто о чем-то напомнила.
– Работа Кики Смит. – Экскурсовод указала на окно-розетку, и я поднял взгляд; оно было современным и не похожим ни на что другое в синагоге. Художница была современная, я с ней был знаком. Гид объяснила, что фотографий оригинального окна у них не нашлось, и поэтому наняли художника,
«Когда у меня возникает острая потребность в – как бы это назвать – религии, я выхожу на улицу и рисую звезды».
Я сфотографировал круглое окно, продолжая думать о словах Винсента, когда снова почувствовал, что за мной не просто наблюдают, а чуть ли не дышат в затылок. Вздрогнув, я оглянулся, осматривая синагогу, но в ней было тихо и практически пусто.
14
Итак, вот он поднимается по лестнице синагоги, идет вразвалочку, узкие черные джинсы и ботинки «челси», поношенная кожаная куртка, как у самого хиппового парня на свете, и держится так, словно весь мир обязан ему жизнью. Здесь жарко, радиаторы шипят, ты потеешь в куртке, но снять ее не можешь, как и кепку, натянутую до самых темных очков. Ты держишься чуть поодаль, наблюдаешь, слушаешь, гид рассказывает об оригинальных полах и отделке из дерева, «двадцать лет на реставрацию», и улыбается ему. Она что, флиртует? Она думает, что он удостоит ее вниманием? Ты подходишь ближе, становишься прямо у него за спиной; до него можно просто руками дотронуться, даже пальцы судорогой свело в карманах.
«Это все искусственное?» – спрашивает он экскурсовода, и ты следишь за его взглядом и видишь, что дерево выкрашено под мрамор. Тут он оглядывается, и ты отворачиваешься, но недостаточно быстро, и на мгновение вы оказываетесь лицом к лицу. Ваши глаза практически встречаются; они у него большие, темные и пронзительные. Но ты не будешь описывать его глаза, тебе нужно рассказать только, что он видел и что делал.
Ты отступаешь назад, слышишь, как гид говорит: «Обратите внимание на гравированные дверные ручки», и на миг тобой овладевает желание оторвать одну из них и забрать с собой. Опустив голову, но продолжая наблюдать за ним, ты проводишь рукой по гладкому дереву скамей, задаваясь вопросом: «С какой целью он пришел сюда? Есть ли здесь что-то такое, о чем тебе следует узнать и доложить?»
Он смотрит на витражное окно со звездами на синем фоне и фотографирует на мобильный телефон, и ты притворяешься, что делаешь то же самое, но на самом деле фотографируешь его.
Когда он спускается по узкой, наклонной лестнице, ты скользишь за ним и тебе приходит в голову, как легко было бы столкнуть его вниз. Но ты здесь только для того, чтобы наблюдать. Затем ты выходишь за ним на улицу и останавливаешься, когда он, как и ожидалось, заходит в здание по соседству. На сей раз ты не идешь за ним: можно будет узнать подробности позже.
15
Я вернулся в аукционный дом, и мы со Смитом проследовали за молодой женщиной с кроваво-красными губами по широкому белому коридору. В открытых кабинках по обе стороны сидели, склонившись над компьютерами, сотрудники, а в конце виднелось большое, как театральный зал, помещение с пустой сценой.
– Аукционы полностью виртуальные, – сказала наша провожатая и собиралась добавить что-то еще, но посмотрела на что-то за нашими спинами и промолчала.
Там стояла женщина в черном платье без рукавов.