Потерянный Ван Гог
Шрифт:
– Искусство здесь, так сказать, течет рекой; вещи приходят и уходят… Я частный дилер, я не провожу выставок. Моя работа заключается в том, чтобы подобрать подходящее произведение искусства для нужного человека. – Он нежно провел рукой по краю холста, как будто гладил ребенка. – Они пробудут здесь недолго. Жаль, конечно. Но на смену им придут другие.
Альбрехт добавил, что Бюлер прислал ему снимки нескольких моих работ, и у него на примете есть пара коллекционеров, которые могли бы ими заинтересоваться. Я был польщен. Он назвал несколько коллекционеров, имена которых мне
– Маттиа Бюлер – один из лучших арт-дилеров в мире. Вам повезло, что он с вами работает.
– Полностью согласен с вами, господин Альбрехт.
Он потребовал, чтобы я называл его просто Стефаном и задал несколько вопросов о моей биографии и работах. Слушал он так внимательно, как будто его действительно интересовало, чего я пытаюсь добиться в своих новых картинах. Когда мне надоело слушать собственную болтовню, я спросил о нем.
– Искусство у меня в крови, это семейная традиция, от отца и деда, – ответил он, что напомнило мне историю Вильгельмины Кур, а затем, точно декламируя, произнес: – «У меня есть природа, искусство и поэзия, и если этого недостаточно, то что еще нужно?»
– Ван Гог! – Чтение принесло свои плоды: я узнал цитату.
– Да. А вот еще: «Душа человеческая очень похожа на море. В ней есть свои штормы, есть свои приливы и…»
– «…и в глубине ее тоже есть свои жемчужины», – закончил я.
– Браво! – воскликнул Альбрехт. После этого мы поговорили о том, как развивался стиль Ван Гога от мрачных крестьянских полотен к ярким импрессионистским работам и к его личному стилю экспрессионизма, и назвали свои любимые работы. Когда мы заговорили об автопортретах, я спросил, верит ли он в историю о той потерянной картине, и он на мгновение задумался, провел рукой по своим коротко остриженным седым волосам и сказал: – Кто знает? Но если вы ее найдете, обещайте, что сообщите мне, мы продадим ее вместе и станем очень богатыми!
Мы посмеялись, а потом вернулась его чопорная помощница и посмотрела на меня взглядом, который говорил: «Ты еще здесь?» Я понял намек и сказал, что мне пора.
Альбрехт встал, подал мне руку на прощанье, а когда я протянул свою, пожал ее двумя руками и отметил, что был очень рад познакомиться с таким же поклонником Ван Гога, как он сам, и обещал поговорить с Бюлером о моих картинах и найти на них подходящих покупателей.
Когда я вышел на улицу, до запланированной встречи с Аликс оставался еще час, поэтому я решил прогуляться. Небо стало кобальтовым, мерцали уличные фонари, и все вокруг было очень красивым.
Едва я успел пройти один квартал, зазвонил мой сотовый телефон: Каролин хотела знать, свободны ли мы с Аликс завтра. Если да, то она устроит нам встречу с одним из людей, которые помогли ей найти дедушкины картины – не исключено, что он может что-то знать о нашей. «Если она где-то засветилась, он узнает», – сказала Каролин.
В глубине души я надеялся, что она не сможет договориться, но знал, что Аликс от встречи ни за что не откажется.
Каролин сказала, что перезвонит, когда договорится о времени и месте. Мне
58
Мы встретились с Аликс в заведении под названием «Seafood Bar» недалеко от нашего отеля, светлом и жизнерадостном, с белыми кафельными стенами и баром, где симпатичные официанты и официантки чистили устриц и нарезали дольки лимона. Нам обоим было что рассказать.
– Сначала ты, – предложила Аликс, и я сообщил о своих визитах к галеристам, о скульптуре Гитлера и о требовании Вильгельмины Кур, чтобы я сбрил бороду.
– Хорошая идея. Зачем прятать красивое лицо.
– Именно так она и сказала.
– Да-а?? Мне уже начинать ревновать?
– Можно не начинать. И дело не только в том, что ей где-то за шестьдесят…
– Скажи это Эммануэлю Макрону! – фыркнула Аликс.
Я посмеялся и рассказал ей о Стефане Альбрехте и о том, что он похож на мистера Фриза, но она понятия не имела, кто это.
– Злодей из «Бэтмена».
– Серьезно? Сколько тебе лет?
Я напомнил ей, что комиксы уже стали предметом коллекционирования, и тогда мы оба вспомнили про Талли, и я вслух задался вопросом, что с ним сталось, после чего разговор предсказуемо перешел на Смита, который так бессовестно нас предал.
– Давай не будем о нем говорить. Не хочу портить вечер, – попросила Аликс, и я согласился, хотя мысль, что же могло заставить его так внезапно передумать, еще долго не давала мне покоя.
Я подробнее рассказал, что мы с Альбрехтом задушевно поговорили о Ван Гоге, что он мне понравился и что он предложил продать несколько моих картин. На Аликс это произвело большое впечатление; а известие, что Вишер и Виль Кур готовы устроить мне выставку, просто поразило.
– Вот она, сверхсила Маттиа Бюлера, – скромно отметил я.
– Н-да, выставляться у поклонника Гитлера или у женщины, которой нравится твое лицо… Трудный выбор! – хихикнула Аликс.
Я сказал, что, наверное, не буду выставляться у Вишера, от которого у меня мурашки по коже, хотя из троих он, вероятно, самый влиятельный, затем спросил ее, как прошла встреча с куратором.
– Он реставратор, – поправила она. – Хорошо…
Она помолчала немного, покручивая вино в бокале, а потом сообщила, что собирается поехать с ним в Овер-сюр-Уаз, чтобы увидеть рисунок, который предположительно имеет отношение к нашему автопортрету Ван Гога.
– Во Францию?
– Да. Но это близко. Перелет из Амстердама в Париж – всего час двадцать минут, затем примерно сорок минут езды на машине. Поедешь со мной?
Мне ужасно хотелось увидеть место упокоения Ван Гога, но я отказался. Мы с Аликс старались не вмешиваться в профессиональную жизнь друг друга. Она сообщила, что они отправятся утром и вернутся к вечеру.
– У тебя даже не будет времени соскучиться по мне.
– Я всегда скучаю по тебе, – произнес я, и это была правда. Гнев, который я вначале испытывал, прошел, и когда Аликс сообщила, что порвала с отцом, я даже удивился, но еще больше обрадовался.