Потомки Нэнуни
Шрифт:
— Худо, брат Афанасий. Пять с половиной тысяч верст одолели, а последнюю сотню вряд ли дотянем…
— Что, что случилось, Михаил Иванович?
— Мокрец. Гангренозный мокрец поразил венчики копыт у всех без исключения лошадей. Вот что значит две недели без просыха в болоте! Это тяжелая болезнь и вылечивается не скоро.
— Ах ты, грех какой. Дотянем ли до дому?
— Хорошо бы до села Никольского добраться. Нужно же — в ста с небольшим верстах от дома!
— Да-а… А все-таки знаете, Михаил Иванович, нечего нам бога гневить. Я и то думаю — ведь чуть не год в пути. И через щели на Байкале
— В общем ты прав, Афанасий. Без потерь в таком деле не бывает, все могло сложиться хуже. И в конце концов три потерянных в этом пути кобылицы — не такая большая еще беда.
— То и говорю. А еще сибирская язва? А волки, а хунхузы, а тигры? Я так и ждал, что кто-нибудь нападет в этих чертовых камышах, только вам ничего не говорил. Нет, бог миловал…
На следующий день они кое-как дотащились до большого села Никольское — нынешнего города Уссурийска, и застряли там на целый месяц. Кого вылечили, кого подлечили. Только в сентябре, через десять месяцев после выезда из дома, они довели до места свою драгоценную партию.
У станции Черкасская перешли по деревянному мосту речку Сидеми и, оставив тракт, повернули вниз по течению, на юг. Вдали засинели сопки полуострова, запахло морем. Кони поднимали морды и, расширив ноздри, принюхивались к влажному солоноватому ветру, пошли без понуканий, веселее. А расцвеченные первыми осенними красками горы — всего ближе!
Впереди с гонцом отправили записку, их встречали.
К тому месту, где дорога подступала к броду через канал, у подножия горбатившегося китом мыса Бринера собрались Ольга Лукинична, Семен Лукич, Платон Федоров, Митюков, дети, несколько пастухов. И вот измученные люди и лошади, одолев последнюю водную преграду, ступили на сухую, твердую землю Сидеми и вздохнули: завтра им уже не нужно будет куда-то спешить…
Михаил Иванович соскочил с коня. Жена, улыбаясь, пошла навстречу, но заметно вытянувшиеся девчонки с визгом обогнали ее и кинулись к отцу на шею. Сыновья застенчиво протянули ладони, но дали себя поцеловать.
Верилось и не верилось, что наконец дома. Хватили лиха! Но инициатор этого труднейшего и рискованного похода ясно понимал главное: теперь-то жеребята следующего помета обязательно наберут недостающие для сидеминской лошади вершки.
РУКА ДАЮЩЕГО
Старинная дальневосточная пословица гласит: «Где кабан — там и тигры». К ней следовало бы добавить: «Где олень — там барсы и волки».
Барсы и волки наведывались на полуостров в основном зимой, когда замерзали канал, лагуна, морские бухты, а порою и весь залив. Чего проще — забежать по льду? Те и другие были страшными врагами, но вели себя по-разному, и кошки, в общем, порядочнее. Барс может покончить с оленем за три дня и вскоре явиться за следующим. Но он не тронет лишнего. И совсем другое дело волк. Этот режет для удовольствия: догоняет и рвет, рвет с остервенением столько, сколько сумеет догнать.
Однако волки в Приморье бывают не только серые, но и красные, и между ними существует заметное различие. Серый волк не собирается здесь в большие стаи. Два-три, редко пять. Они являлись на Сидеми каждую зиму, и Михаил Иванович довольно
Но вот осенью того года, когда он вернулся из Сибири, вдруг стали находить растерзанных в клочья оленей по нескольку голов в ночь. А на оттаивающей днем земле и утренней пелене инея появились следы необычных волков. Отпечатки их лап были помельче обычных, острее, но самих следов очень много. Шли они то лавой, то веером, то цепочкой.
Корейцы-пастухи определили: это ири — красные волки.
В Приморье первая половина зимы часто бывает бесснежной. Так было и в этом году. Молодые, не сбрасывающие до весны свой крупный желтый лист, дубняки делали красных волков невидимками, и каждый новый день приносил все большие жертвы. В те дни Михаил Иванович записал в своем дневнике:
«…Эти красные волки — кион альпинус, воспетые в китайских легендах, ведут крайне таинственный и малодоступный для наблюдений образ жизни. Они, точно шутя и издеваясь, ускользают на всех, казалось бы, самым хитрейшим образом задуманных охотах. И, натворив бед, так же таинственно исчезают…»
А легендарные привидения — ири — продолжали творить свои черные дела под покровом ночи, из-за бесснежия не оставляя никаких следов для поисков и преследования.
Михаил Иванович лишился сна. И в этот критический момент вдруг — срочный вызов во Владивосток. Одевался он необычно медленно, задумчиво. Жена подала ему пальто и шапку.
— Просто беда, Оля, не знаю, что и делать. И ехать необходимо, и волки, будь они неладны, из головы не выходят. Ты помни вот что: если задавят кого днем и хоть что-то останется, положите на том месте любое мясо и затравите. Иного выхода нет. Ребята видели, как я травил серых, должны суметь. Смотри, небо вроде хмурится. Вот бы снежок…
Он уехал, а ночью действительно выпала первая пороша.
Ольга Лукинична всегда поднималась с рассветом. Она подошла к окну и ахнула:
— Ах ты, батюшка, все бело! Вот беда, ждал, ждал и уехал-то как не вовремя. Надо было задержаться.
Солнце уже осветило усадьбу, когда прискакал кореец-пастух и сообщил, что ири напали на оленя, одну голову оставили.
Ольга Лукинична вспомнила наставления мужа.
— Папа предупреждал: если нападут днем и хоть что-то останется, сейчас же отвезти туда мясо и разложить отраву… Ты сумеешь? — спросила она Юрия.
— Я видел, как папа затравливал. А где стрихнин?
Юрий с пастухом отвезли к месту гибели оленя тушу висевшего в кладовке дикого козла. Юрий сделал в тушке несколько проколов, осторожно, отворачиваясь и стараясь не дышать, всыпал деревянной ложечкой небольшие дозы белого порошка и возвратился домой. Всю ночь ворочался с боку на бок: придут — не придут к убитому оленю неуловимые хищники? А если придут, вдруг он что-то сделал не так и они не тронут отравленного козла?
Чуть свет они с Александром подъехали к приваде. От козла не осталось ни клочка! Огляделись и вдруг заметили припорошенный снежком рыжий холмик… Есть, попался кровожадный убийца!