Повелитель Грёз
Шрифт:
– Да, не слишком эффективным оказалось оружие, - признал Сагдар.
– Криворукие идиоты. Как лупить по толпе, по плотному строю, так нормально, а как потребовалось бить прицельно, так почти все мимо. Не прошли они испытание.
– Нужно всех обыскать, - проговорил Холеф.
– Я знаю, у кочевников может водиться добрая сталь. От ножика для скобления бараньих косточек я бы не отказался.
Посреди поля побоища, там, где трупов валялось более всего, Холеф воткнул в багряный песок сумрачное древко. Кровь под ним зашипела и испарилась, поднимаясь клубами к вознесшейся медузе.
Сагдар проходил мимо павших стрелков и, пиная безжизненные тела, передразнивал достомола:
–
Элден поднял меч павшего Кед-Феррешем. Повертел в руках, вес вообще не чувствовался. Сумрачная сталь - самое легкое твердое вещество. Протер большим пальцем белесую медузу на яблоке, задумавшись, провел ногтем по борозде в клинке. Поскреб, на черном сплаве не осталось ни царапины. Интересно, кто же все-таки прав, учившие его толкователи, уверявшие, что души обращенных в Кед-Феррешем испытывают невообразимую муку, или орденцы, говорящие, что души чувствуют ничто? А может, они ощущают и то, и другое? Но как можно ощущать ничто? И как ничто может быть мукой? Может, мука - это не когда чувствуешь ничто, а когда просто знаешь, что оно есть? Когда знаешь, что внутри тебя ничто?
Элден бросает меч в воздух. Легкий, кувыркается на ветру, на миг плашмя застывает в верхней точке. И, повернувшись острием вниз, так непоколебимо и падает. Меч по гарду уходит в песок, кинув в медузу на яблоке пыльную горсть.
21
Вода в бочке плескалась и пенилась, когда Ками извивалась от щекотки. Длинной щеткой Пенни водила по спине, шее, плечам, животу и вообще везде. Давила сильно, чтобы вся многомесячная грязь отстала, Ками порой вскрикивала и с головой бултыхалась в мыльную воду.
Сначала она совершенно не хотела раздеваться и лезть в бочку, потому что вода показалась ей горячей. Тогда Пенни, призвав на помощь тетушку Мин, засунула ее туда силой, а когда Ками попыталась выскочить, положила руки на плечи и окунула. Ками снова попробовала улизнуть и очутилась под водой еще раз. А потом и смысл выбираться пропал, так как тетушка Мин унесла нагло сорванный с нее княжеский наряд. Пенни стала ее намывать, и очень скоро вода перестала казаться горячей и стала даже вовсе холодной. Ками требовала и требовала подливать черпаком еще кипятка, да поболее!
Бочка стояла в сарае, и отсюда хорошо слышались разговоры стоящих снаружи возле двери мятежников. Они травили друг другу анекдоты, но большую их часть Ками не находила смешными. В некоторых она к тому же понимала не все слова. А порой, где-то через каждые две байки, Пенни закрывала ей уши, а то и совсем опускала под воду.
В заключение Пенни вылила на волосы мыльную жижу, взлохматила их и сполоснула из черпака. Потом разрешила вылезти из бочки, насухо вытерла и причесала.
– Вот, теперь ты похоже на человеческое дитя.
– Пенни глядела добрыми глазами и орудовала гребешком.
– А вот тебе и подарок.
Вернулась тетушка Мин, а в руке она держала отстиранный княжеский наряд! Ками бросилась к ней и, выразив хвалу, надела брючки и рубашку. Сиреневые и голубые громоптицы стали прямо такими же, как когда ее провожал отец. Взмахнув крыльями, кружились на груди, к животу тянулись их хвосты, на бедрах планировали перья. А на рукавах переплетались ленты салирских трав, без цветов, но с изумительными резными листьями и завитушками стеблей. Ками не могла насмотреться на громоптиц, захватив пальцами рубашку на груди, вывернула ткань наверх и, опустив
– Какую тебе прическу сделать?
– спросила Пенни.
– Две косички, одну?
– Лучше две.
Когда все было готово, Ками вышла из сарая и вдохнула полной грудью лесной воздух, лагерь бунтовщики разбили в самой что ни на есть глуши. После дождя листва пахла особенно вкусно, аромат даже пощекотал ноздри, и Ками чихнула. Стоявшие возле двери солдаты пожелали ей не проглотить темный эфир. Еще утром она познакомилась с самым младшим из мятежников. Мальчишка, его звали Сеймур, несмотря на свои четырнадцать лет весьма недурно владел мечом, она сама видела на тренировочном ристалище. Впервые узрев ее чистую и в отстиранном княжеском наряде, он встал на колено и поприветствовал свою госпожу. На это она ответила, что он идиот, и юный мечник рассмеялся.
Еще утром он обратился к ней с просьбой, смущаясь, попросил поучить его читать. Они уже успели провести первое занятие, и Сеймур делал успехи. Выучил целых семь сафаррашских буквиц и прочитал составленные из них слова. Правда, иногда ошибался. А еще он твердил, что у Ками салирский выговор, и она некоторые звуки произносит мягче сафаршей. Вместо "р" говорит "рь", а вместо "м" - "мь". Ками так не думала, ей казалось, что все она произносит как самый настоящий сафарш. Она пошла узнать у Пенни, и та сообщила, что у Ками действительно мягкий салирский выговор.
С самого начала пребывания у мятежников Ками ощущала на себе постоянные взгляды. Сперва это бесило, а затем ей стало стыдно. Ведь все эти люди что-то делают для общего дела: сражаются, добывают хоть какое-то оружие, приносят в лагерь еду, лечат раненых. Вот и Шрай с Илмаром уехали до вечера на боевое задание.
Пенни приказала помочь конюху, но он посмотрел на Ками и сказал, что лучше сам все сделает. Еще Пенни просила почистить солдатам сапоги, но когда Ками подошла к бойцам с щеткой и тряпочкой, ей заявили, что не стоит, потому что в такой сырой после дождя чаще все опять быстро замарается. Особенно стыдно становилось на обеде. Она даже из-за этого старалась кушать поменьше и уходила голодной. Дома, в Салире, она заслуживала обед хотя бы из-за того, что выполняла все возложенные на нее обязанности. Ходила к учителю танцев (ну, впрочем, танцевать ей нравилось), занималась шитьем со старой Сигурдой (терпеть не могла), постигала правила этикета (нормально, но все эти реверансы - крайне глупое занятие), обучалась верховой езде (это интересно, но ее наставник, всадницкий десятник, вечно на нее кричал и обзывал цыпленком). Так что свое место за столом она там зарабатывала покорностью и мучениями со стежками.
Тут Ками разве что учила Сеймура читать. Но это не такое важное дело, как сражаться или хотя бы мастерить арбалеты. Да и нравилось ей с ним заниматься. Какой же это труд? Ками порой специально сразу не отвечала, когда он спрашивал, правильно ли прочитал слово. Тогда Сеймур, ожидая реакции, смотрел на нее с таким глупым-глупым выражением. А потом так вкрадчиво интересовался... Такой смешной.
Видел бы ее сейчас отец... Хоть и чистая пока, но на коленках ссадины, рука порезана, на плечах и бедрах синяки. Скоро и пропахнет как все здесь - лошадиным потом, травой и земляникой. Он бы точно ее выпорол. Однажды дома она навернулась со священного кедра, ничего не сломала (кроме двух веток благодатного древа), но перепачкалась и посадила под глазом здоровенный синяк. Так отец прямо в большом чертоге и при ее старших братьях взял Ками за шкирку, спустил ей штаны и отхлестал кожаным поясом. Она плакала, но не от боли - отец, конечно, бил не сильно, - а от стыда. А братья смотрели и смеялись.