Правь, Британия!
Шрифт:
Шестилетний Колин был белокож, негатив черного Бена: голубоглазый, золотоволосый — любой режиссер из миллиона кандидатов на роль младенца Иисуса отобрал бы его. Колина нашли в канаве после фестиваля поп-музыки; родителей отыскать не удалось. Мад, которая временами страдала снобизмом, клялась, что мальчик королевских кровей; но дьявол тоже явно приложил к нему руку, — за ангельским ликом скрывалось змеиное коварство. «Если кто и научит Бена говорить, так это Колин», — определила Мад и, к ужасу Дотти, отвела им двухъярусную кровать. С этого момента Колин стал для
— Что это ты делаешь? — с подозрением спросила Эмма.
Колин неподвижно распластался на верхней койке, накрывшись простыней, сложив руки на груди. Глаза его были закрыты. Эмма подошла поближе и тронула его за щеку: один глаз приоткрылся.
— Уйди, Эмма. Я играю для Бена спектакль. Я умирающая Мадам, сейчас начну задыхаться и умру: вот и конец спектакля. Бен захлопает в ладоши, а я вскочу и раскланяюсь.
— Какой ужасный сюжет, — сказала Эмма. — Сейчас же прекрати играть и одевайся — через минуту будет завтрак.
Колин помрачнел:
— И ничего ужасного. Как в жизни. Мадам сама так придумала. Мы для нее и репетируем. То есть я, — Бен у нас зрительный зал.
Эмма решила им не мешать и вышла из комнаты. Беда в том, как обычно говорил Папа, — хотя она не любила с ним соглашаться, если речь шла о Мад, — что Мад меньше всего подходит на роль воспитателя трудных детей. «Может, они и счастливы, но ведь мир, в котором они живут, это нереальный мир фантазий. Как и мой, — подумала Эмма, — как и мой, все мы одним миром мазаны, миром Мад…»
Она прошла по узкому коридору и открыла дверь в комнату средних мальчишек. Энди и Сэма, которым двенадцать и девять, называют средними, чтобы отличить от старших Джо и Терри, которым девятнадцать и семнадцать. У средних тоже стоят койки, но комната их больше, чем у младших, и в ней ощущается характерный запах. Часть комнаты забрана проволочной сеткой, и за ней живет старенькая серая белка, которой, по уверению Сэма, самой уже не прокормиться. Белка уже несколько недель живет в спальне Сэма и Энди. Пол усеян скорлупой от орехов. Дотти чуть ли не в слезах протестовала, уверяя, что это против всех правил гигиены.
— Какая тут может быть гигиена, — сказала ей Мад. — Сэм вырастет и станет знаменитым зоологом, получит Нобелевскую премию. Я не буду ему мешать.
Когда Эмма вошла в комнату, Сэм сидел склонившись на полу, но предметом его забот оказалась не белка. Новый жилец, голубь, тащил по полу крыло, а Сэм увещевал гостя отведать с ладони зерна. Он оглянулся и жестом попросил Эмму не шуметь.
— Не подходи слишком близко, Эмми, — шепнул он. — Можешь напугать его. Если он признает во мне друга, то я смогу перевязать ему крыло.
Может быть. А может быть, и нет. Сэму приходилось спасать раненых птиц, но случались у него и неудачи, тогда были слезы и похороны в кустах, причем Колин, которого всегда привлекала смерть, играл роль священника.
— Как это случилось? — тоже шепотом спросила Эмма.
— Он свалился с крыши. Наверно, испугался чего-то.
У Сэма было узкое, худое лицо и врожденное косоглазие — эта
— Чего он испугался? — спросила Эмма. — Самолетов?
Косые глаза всегда избавляли Сэма от дознаний. По их выражению никогда невозможно было определить, говорит он правду, или нет.
— Да, — ответил он. — Похоже на то. Открытое окно и отсутствие Энди заставляли думать иначе, но Эмма хорошо знала, что Сэм товарища не выдаст.
— Ладно, ладно, я и так все знаю. Он опять полез на крышу: я видела оторвавшийся шифер из окна ванной.
Она подошла к окну, открыла его пошире и, крепко ухватившись за раму, высунулась наружу, напоминая со стороны самоубийцу. Квадратная труба на краю крыши давно заделана изнутри, а круглое отверстие, через которое когда-то выходил дым от огромной кухонной плиты, оказалось прекрасным наблюдательным пунктом для отчаянного мальчишки; он отлично замаскировался, и его присутствие выдавали только выглядывавшие спутанные волосы, больше похожие на воронье гнездо, и, устроившись так, он как господин наблюдал за всеми с высоты, что временами действительно давало ему перед ними преимущество.
— Слезай, — приказала Эмма. — И я повторять не буду.
Воронье гнездо шевельнулось. Показался и лук Энди. Эмма не могла себе представить, как Энди смог не только вскарабкаться по крутому склону крыши, но и притащить с собой один из охотничьих луков, которые мальчишкам трогать запрещено и законное место которого в холле рядом с прочими луками.
— Подарены фельдмаршалом, — говорила Мад. — Стрельба из лука — его любимое занятие. Много лет он был одним из самых больших моих поклонников.
— Вот и неправда, — шептал Эмме Папа, — она купила их на ярмарке в Баттерси.
Как бы там ни было, но стрелы были смертоносны. Из трубы показалась голова и плечи Энди. Он улыбнулся Эмме своей обаятельной улыбкой.
— Я только слегка задел этого голубя. Случайно. Я хотел только отпугнуть самолеты, но они слишком высоко. Потом пролетели вертолеты, и, будь они хоть на пару сотен футов пониже, я бы достал пилота.
— Не везет тебе на охоте, — насмешливо бросила Эмма. — Теперь спускайся и положи лук туда, откуда взял.
— Но он мой! — возмущенно крикнул Энди. — Мне Мадам его дала, ты что, не знаешь?
Эмма пожала плечами и прикрыла окно. Просто невозможно навести хоть какой-то порядок. Того и гляди, кого-нибудь застрелят, и винить в этом нужно будет не Дотти, не ее и не мальчишек, а Мад. Ну а Энди — кто бы мог ожидать, что ребенок, чудом выживший в авиакатастрофе, в которой погибли его отец, мать и старшая сестра, — это была диверсия, бомба взорвалась вскоре после взлета, — задумает претворить в жизнь идею, пусть и невыполнимую, сбить самолет с экипажем. И глазом не моргнет. Это лишний раз доказывает… Что? Эмма вернулась на кухню.