Праздник подсолнухов

Фудзивара Иори

– Вот дерьмо! Промазал один выстрел с каких-то ста ярдов.

Заметив восхищение в моем взгляде, он гордо выпятил грудь и сказал, что вообще-то выигрывает каждый второй из ежемесячных турниров среди членов клуба.

– Ну, теперь твоя очередь. Вот тебе люгер, модель семьдесят семь / двадцать два эр-эм-пи. Калибр двадцать два миллиметра – для новичка то, что надо. Это оружие Марты. Стволу из нержавеющей стали не страшны перепады температур, его можно использовать в любое время года.

Я взял в руки оружие.

Энди предложил начать с простого положения

с колена. Следуя его указаниям, я уперся правым коленом в землю, на левое поставил локоть и вскинул пистолет.

– Ритм и умение концентрироваться, – громко напомнил он.

Я наметил цель. Стоярдовая мишень в прицеле выглядела далекой и размытой, мелкой, словно мушиное яйцо.

В машине по дороге домой Энди сказал, что берет свои слова обратно:

– Все-таки карты и стрельба – это не одно и то же… Как ты? Совсем отчаялся?

Я покачал головой:

– Не ожидал, что стрельба – это так увлекательно. Думаю, она войдет у меня в привычку.

В «Калвер клик» пускали только в сопровождении членов клуба. Я забросил живопись. Теперь я составлял Энди компанию в каждом его походе в клуб. В остальные дни я отправлялся в стрелковый клуб самостоятельно. В Салине таких заведений не было, и я ехал до ближайшего клуба в Канзас-Сити. Три часа в один конец по шоссе № 70. Вечером заходил в один из многочисленных джаз-клубов. Именно тогда я узнал, что бибоп, [35] оказывается, родом из Канзас-Сити.

35

Бибоп – джазовый стиль, сложившийся в начале 1940-х годов и открывший собой эпоху модерн-джаза.

Через полгода с расстояния двести ярдов я впервые выбил больше очков, чем Энди. В тот вечер Марта испекла особый праздничный пирог и расцеловала меня в обе щеки.

– Теперь понятно, почему ты моментально среагировал на бейсболку, – сказала Мари. – Тебе нравилось стрелять?

– Да, нравилось.

– И все?

– В смысле «и все»?

– Хм… Да так, ничего, – сказала она. – Значит, воспоминания, о которых говорится в этом послании, относятся к твоему американскому периоду?

– Возможно. Но им-то какое до этого дело? Запутанная история.

– Бейсболка наводит на мысль, что им известно о твоем увлечении стрельбой в Америке. Такой вывод напрашивается сам собой.

Глядя на нее, я невольно улыбнулся. В ее голосе снова зазвучали командные нотки.

– Что улыбаешься? Не согласен?

– В общем-то согласен, – ответил я.

– Но откуда они узнали об этом крошечном городке?

– Скорее всего название города им неизвестно, но я догадываюсь, откуда они могли узнать, что я жил на американском Среднем Западе.

В ответ на ее вопросительный взгляд я рассказал об утреннем визите в свой бывший офис, о беседе с Иноуэ, о своем единственном письме к нему, в котором я описал, как провожу время: мол, желание углубиться в искусство обернулось

совсем другим увлечением, я попал под влияние аборигенов, и моей новой страстью стала стрельба. Я писал ему, что каждый день палю из пистолета под бдительным оком члена стрелкового клуба. Что-то в этом духе. И хотя на конверте я не указал свой адрес, все письма, отправляемые авиапочтой, гасились печатью Канзас-Сити. Могу лишь предположить, что они видели адресованное Иноуэ письмо. Ведь только в нем я упоминал о своем увлечении стрельбой.

– Ты уверен?

– Уверен, – ответил я и указал на визитную карточку. – Этот ваш Харада, похоже, большой интеллектуал. Американцы в тех краях, в отличие от жителей Восточного и Западного побережья, воспринимают оружие как некое орудие, инструмент. Такие люди, как Энди, по-настоящему увлеченные стрельбой и состоящие в стрелковом клубе, отнюдь не редкость. Самые обычные граждане. Им ничуть не претит носить клубный головной убор. Харада, который, похоже, разбирается даже в таких тонкостях, кинул мне мяч. Во всяком случае, я представляю себе это именно так.

Она взглянула на визитную карточку:

Приносим свои извинения за наш интерес к Вашим воспоминаниям.

– Но для чего… что они хотели этим сказать? Что хорошо знают тебя? А если и так, то зачем?

– Не знаю. Могу лишь предположить, что воспоминания – это своего рода дорога в будущее, так что, возможно, их указание на мое прошлое стоит рассматривать шире.

Она склонила голову набок:

– Отвлечемся пока от их цели, – так или иначе, они явно не пожалели сил на серьезное расследование. С этим ты, надеюсь, не будешь спорить?

– Пожалуй.

– И у тебя нет ни единого предположения, что могло сделать тебя столь важной птицей?

– Нет, – сказал я, – для меня это настоящая загадка. Я впервые стал объектом столь пристального внимания.

– К тому же за тобой, кажется, следят, – отметила она. – Ты сказал, что случайная встреча с бывшим боссом на Гиндзе могла быть вовсе не случайной. Если так, то в тот период за тобой также могли следить и сообщать ему о твоих передвижениях. Логично?

– Наверно, – ответил я, – однако вряд ли за мной следили круглыми сутками. Я бы заметил. В принципе, достаточно с неделю понаблюдать за входом в мой дом, чтобы досконально изучить мой образ жизни. Вылазки в круглосуточный магазин да ночные прогулки по Гиндзе раз в два-три дня – вот и все мои перемещения. Достаточно знать основные точки маршрута, и наблюдение не потребует особых усилий.

– Но что ими движет? Какова цель?

– Именно это я и хочу узнать.

Она озадаченно склонила голову и снова повертела в руках карточку.

– Ты сказал, что твои воспоминания о событиях до и после самоубийства жены утратили ясность. И что психиатр Харш попытался их проанализировать.

– Ну, сказал.

– Из предпринятых ими действий и этого послания можно сделать вывод, что они знали об этих симптомах, если их можно назвать симптомами, знали о твоей болезни.

– Ну да, – сказал я.