Праздник подсолнухов

Фудзивара Иори

Слушая ее рассказ, я продолжал разглядывать карточку. Потом взглянул на Мари:

– Казино временно закрылось, я угадал? Где же ты была эти несколько дней?

Она почему-то смутилась. Затем, похоже, справилась с собой, и голос ее снова зазвучал непринужденно:

– Расскажу, но при одном условии.

– Каком еще условии?

– Мне теперь некуда податься. Хочу попросить у тебя разрешения остаться здесь на некоторое время.

– Если это твое условие, то можешь не рассказывать.

– А если я отдам тебе весь свой миллион?

– Не

стоит.

Она посмотрела на меня и холодно улыбнулась:

– Я знала, что ты это скажешь. Что ж, поищу дешевую гостиницу.

Она убрала конверт в сумку и, уперев руки в столешницу, поглядела на меня. Я тоже взглянул на нее. Неожиданно ее лицо приняло бесстрастное выражение, напоминающее маску. Наконец она проговорила, словно выплюнула, одно-единственное слово:

– Подлец.

Она решительно поднялась на ноги.

– Постой.

– Ну что еще? Не хочу больше иметь с тобой ничего общего.

– Я не о том. За мной остался должок. Это, кажется, твои слова. Ты еще не выслушала мой рассказ. Я не смогу жить спокойно, зная, что должен кому-то.

– Какое мне дело, может жить спокойно подлец и недоумок или не может? С меня довольно. Долг можешь не возвращать. Надо же быть такой дурой, чтобы связаться с мужчиной-мальчишкой! Прощай.

Она направилась к выходу. Спина прямая, как у оскорбленной королевы. Походка яростная. Я ошеломленно смотрел ей вслед. Внезапно она замерла. Руки резко взметнулись к лицу. Она застыла и, казалось, даже перестала дышать. Словно статуя, которую неведомый скульптор запечатлел в момент движения. Стояла не шелохнувшись. Глаза широко распахнуты.

Я окликнул ее:

– Что случилось?

– Мышь… – (Мне показалось, что она задыхается.) – Огромная мышь.

Я проследил за ее взглядом. Из-под раковины на нас смотрела «соседка».

– Эй, – обратился я к мышке, – исчезни.

Та склонила голову набок. Может, показалось? Однако через мгновение мышь исчезла, словно вняв моей просьбе.

Девушка рухнула на татами как подкошенная. Я поднялся, обошел ее и обнял за плечи. Хрупкие плечики мелко вздрагивали – вверх-вниз. По лицу градом струился пот.

– Что с тобой? Ты в порядке?

Из груди Мари с шумом вырывались хрипы, будто кто-то выворачивал наизнанку ее легкие. Наконец она сдавленно прошелестела, что все в порядке.

– Не любишь мышей?

В ответ снова шелест:

– Мерзость.

– У тебя с ними связано что-то неприятное?

– Однажды они меня чуть не загрызли.

– Чуть не загрызли?!

Судорожно выдохнув, она кивнула, показывая, что все в порядке, и поднялась на ноги.

– Я тогда была совсем маленькой, – ответила она, потягиваясь; кажется, к ней понемногу возвращалось самообладание.

Сжав в руках чашку с молоком и поминутно озираясь по сторонам, она начала рассказ.

Ей тогда было года три. Как-то ночью, во сне, она почувствовала дикую боль в щеке. Боль была такой сильной, что ей даже показалось, будто лицо сейчас рассыплется на кусочки. Девочка проснулась в слезах. Совсем близко, буквально

в сантиметре от подушки, она увидела крупную мышь. Затаив дыхание, ребенок с ужасом наблюдал, как грызун надвигается на нее. Мышь тоже смотрела на девочку. Отвратительная мышиная морда была вымазана кровью. Притаившись, девочка с ужасом взирала на происходящее. Внезапно мышь улыбнулась. Растянула окровавленную пасть и страшно осклабилась. Девочка не могла издать ни звука. И тут мышь напугал громкий возглас отца. Грызун дернулся и отвернулся. Девочка с облегчением вздохнула, но не тут-то было. Мышь снова обернулась к ней и, не обращая внимания на угрозы отца, еще раз оскалилась в улыбке. Казалось, она насмехается. В это мгновение девочка четко расслышала мышиный голос: «В следующий раз я непременно тебя загрызу».

– Хоть я и была совсем малышкой, – Мари подняла на меня глаза, – до сих пор в мельчайших подробностях помню ту картину. И мышиный голос помню. Позже, когда я выросла, отец рассказал, что мое лицо было перепачкано в крови. Значит, мышь едва не загрызла меня. И непременно загрызла бы, если бы не отец.

Что я мог на это ответить? Добавив, что на лице с тех пор остался шрам, она повернулась ко мне щекой:

– Вот, смотри.

Вблизи ее кожа казалась еще более гладкой, и даже при ярком свете я не смог разглядеть ни одной отметинки.

– Похоже, нет у тебя никакого шрама.

– Есть!

Внезапно она схватила мою ладонь и провела ею по щеке, желая, чтобы я непременно нащупал невидимый шрам. Кожа ее была чуть влажной и горячей. Но никакого шрама я так и не заметил, под пальцами я чувствовал лишь упругую гладкую девичью кожу.

– Вероятно, шрам остался с внутренней стороны, – сказал я примирительно, – мышиная травма.

– Да, мышиная травма, – подтвердила она.

– Та или иная травма есть у каждого из нас, но о мышиной травме я слышу впервые.

Она тихонько спросила:

– Мышь больше не выйдет?

– Не выйдет, – соврал я, – у нее такая традиция: выходит строго раз в три дня.

Приложив руку к груди, она призналась, что все еще боится. Затем тихонько спросила:

– Можно мне еще молока?

Я встал. Подогрел молоко в кастрюльке. Когда я вернулся с горячей чашкой, Мари выглядела странно. Что-то в ней неуловимо изменилось. Сейчас она казалась рассеянной. Взор ее блуждал где-то далеко. Я устроился на татами напротив, и ее взгляд медленно переместился на меня. Обхватив чашку двумя руками, она хрипловато пробормотала:

– Если честно, до сегодняшнего утра я была у отца. Все эти дни. В том самом доме, где однажды увидела мышь.

– А где твой дом?

– Полтора часа на поезде от Центрального вокзала, в другом большом городе. Не хочу говорить название.

– Почему ты вернулась домой?

– Папа умер. Покончил с собой. Повесился прямо в комнате.

Я молча взглянул на нее.

– Несложно догадаться, почему он это сделал, – пробормотала Мари. Она попыталась рассмеяться, но ей не удалось. – Выслушаешь?