Праздник

Вальдберг Геннадий Юрьевич

Глупо, конечно. Ничего они не добьются. И все же в одном Борька прав: нельзя как бараны пинки принимать. Дело даже не в справедливости. Какая тут справедливость? Просто, чтобы себя человеком чувствовать.

Но и на Майкла не обиделся. Армия многим хребет обломала. Лешка помнит, Майкл сначала совсем другой был. Еще в карантине, когда всех под нулевку обрили и только-только первые волосики пробиваться стали - Майкл взял бритву и пробор себе на лысом черепе выскаблил. Мол, я всегда с пробором ходил. А потом робу принялся разрисовывать. Когда все серые, все лысенькие - тут за любую глупость

уцепиться, лишь бы себя от других отличить, чтобы хоть что-то от твоего прежнего "я" осталось. Написал на левом кармане имя, фамилию "Михаил Власов", - только не русскими буквами, а по-английски (с тех пор его Майклом все и зовут) - будто делегат какой-нибудь конференции. А когда имени показалось мало, на правом кармане номер военного билета пририсовал. И теперь уже это больше на зэка походило. Но главную хохму Борька придумал: коль уж робу расписывать, - вспомнил, как в последних классах со школьной формой дурачились, - взял авторучку и на рукаве ему щит шестиконечный изобразил. А потом на строевых занятиях Майкл правофланговым оказался. Маршируют они мимо штаба. На крылечко начальство все высыпало. Оркестрик что-то знаменоносное ухает. Сотни глоток: "Непобедимая и легендарная!..." надрываются. И тут замполит все эти фрески на Майкле увидел. Лешка думал удар его хватит.

– Измена!
– орет.
– В наши ряды враг прокрался! Форму с Майкла сорвали и тут же, публично, топором изрубили. А самого, в одном исподнем, в холодную бросили. Трое суток в столовую не водили, только на ковер и обратно. Какой-то капитан из Особого Отдела примчался, всю родословную до пятого колена выпытывал. Что дед у Майкла в 37-ом репрессирован, и отец до полковника дослужился, да тоже неизвестно, где сгинул. А еще на фамилию намекал: не родня ли он тому Власову, что к немцам во время войны переметнулся? Будто даже запрос в Москву посылал. Но нет. Не подтвердилось.

Однако, проще всех Сундук рассудил:

– Да что мне фамилия? Вы на отчество посмотрите: Ильич! А Ильями нынче одних евреев зовут!

Но Адамчик Ланг Ленина вспомнил, да и Брежнев ведь тоже - и Сундук в ту ж минуту заткнулся.

А потом, со всех этих дел, Майкл в больницу попал: грыжа у него в паху вылезла. И этой вот грыже он до гроба обязан. Пока вырезали, пока швы срастались, а там еще освобождение на три месяца от тяжелых работ... короче, страсти улечься успели. На губу, конечно, отправили, но на том и забылось.

Впрочем, Майкл-то ничего не забыл. И если к стенке его припереть - не хуже Борьки все это житье-бытье обрисовать может. Но менять ничего не намерен. Болото - болото и есть, и какое семя ни брось - все как в прорву. Вот на волю вернемся - другой разговор. А здесь: солдат спит - служба идет, - вот и вся правда.

Дверь в санчасть была заперта, и Борька в нее постучал. Потом постояли, и он сапогом греметь начал.

– Кого черти носят?
– появилась в окне жующая рожа.

Борька сразу за ухо схватился:

– Отморозил, Петюнь! Сил терпеть больше нету!

– Сейчас, - закрыл форточку Петька.

Потом лязгнул засов, и в щель пролезла рука с какою-то склянкой.

– На, разотрешь...

Но Борька навалился на дверь. Лешка тоже поддал -

и они с грохотом влетели в переднюю.

– Поговорить надо, - сказал Борька и показал Лешке на дверь, чтобы засов на место задвинул.

Петька здоровый малый, на голову выше Борьки. Но сейчас какой-то испуганный. Прижался к стене, склянку в руке держит.

– Кто Валерку на губу засадил?

– Ребят, я все по-честному, все по-честному...
– густо задышал Петька.
– Я этих крыс три недели травил... Все помойки облазил. Мне в увольнение до зарезу надо. Трое суток командир обещал.

– Ну и что?
– надвинулся на него Борька.

Петька сглотнул:

– Я ему больничный лист написал. Все как положено... А потом приказ из штаба пришел, чтобы лист я этот порвал...

– Кто приказал?

– Откуда я знаю?...

И Борька его ударил. Резко, так что голова на сторону отлетела и черный ручеек с подбородка закапал.

– Кто приказал?

– Не знаю!
– загородился руками Петька.

– Замполит? Начштаба? Мартынов?
– перечислял Борька.

– Может, Желток?
– предположил Лешка.

Но Петька лишь тряс головой, и Борька ему в живот

заехал, а когда он присел - снова по морде, так что Петька на пол грохнулся. Со стены свалился плакат, звякнула склянка.

– Желток?
– насел Борька.

– Мне в увольнение надо! До зарезу надо!...

– Тебя ж, сволочь, врачом здесь поставили! Ты же клятву давал!

– Не бей!
– закрыл руками затылок Петька.
– Не бей! И Лешка принялся Борьку оттаскивать:

– Оставь! И так ясно.

– Нет, - вырвался Борька.
– Валерка больной на губе киснуть будет. А эта вот сука с блядями тешиться!
– и трахнул Петьку по темени, так что он носом в пол врезался. Что-то хрустнуло, Петька всхлипнул. И Лешка снова в Борьку вцепился.

– Сходит он у меня в увольнение!
– еще раз ударил Борька и только после этого встал. Лицо у него было красное, капли пота над губой выступили. Теперь куда хочет может идти.

Борька вытер пот рукавом - и вдруг распахнул дверь в соседнюю комнату: там меж шкафами с медикаментами на белой кушетке сидел Желток. А на столе груда яблок. Штук десять, не меньше. Завидев Борьку, Женька привстал. Глаза его сделались круглыми, налились испугом. Кажется, ступит Борька еще один шаг - и Женька завоет, как баба.

Но шага Борька не сделал. Лишь на яблоки покосился. А потом взял Лешку за руку:

– Пошли отсюда.

– А яблочек я бы погрыз, - когда дошли до казармы, сказал Борька. Только не этих, холуйских.

На сугробе у плаца лежала крыса. Та, что вчера Сундук раздавил. Задубела с мороза, но пасть все такая ж открытая.

– Может, Майкл-то прав?
– присыпая крысу снежком, спросил Лешка.
– Надо было этому гаду из грелки отлить. В нашей шкуре лучше не рыпаться.

– Врет все твой Майкл! Все всегда врет!
– опять загорелся Борька.
– Тут лишь раз уступи!
– и кулаки его снова сжались.
– Мне б автомат. Я бы всю эту сволочь рядами укладывал. Лбы чтоб трещали, чтоб кровью захлебывались!... И ни столько, ни столько не жалко!