Праздник

Вальдберг Геннадий Юрьевич

– Этот гад меня "мордой жидовской" назвал. Оскорбить вздумал. Мол, мы это как бы одно, а ты из дерьма какого-то слеплен. Только, дурак. За то ему в челюсть и двинул. Все мы тут из дерьма! А что я из другого - так даже приятно.

– А дальше-то что?
– попытался заглянуть в дырку Лешка. Но в холодной было темно. Свет экономили.

– А ничего. Думаешь, мне сейчас плохо? Нет. Мне хоро-шо... В жизни так хорошо не было.

От казармы доносились крики. На улице стояло человек десять, переругивались, - но потом чего-то решили и двинулись к штабу.

– Да крепче держи! Упустишь!

– Я ее бензином обдал...

– Кусается, падла!

Впереди шагал

Юрка Попов, что-то сжимал в рукавицах. А подле вертелся Желток. Лешка присел за сугроб, переждал, когда сгинут.

– Просто я одну штуку понял, - продолжал Борька. Лешка что-то там пропустил и старался теперь наверстать. Но было, в общем, понятно. А главное, говорил Борька как-то легко, совсем не злился, и было приятно его слушать.
– Все это фигня, будто свободу как яйца высиживают. Тут уступи, там уступи, да еще поднатужься, чтоб легче терпелось... А на кой ляд терпеть? Ведь в клетку загнали - и в жизни не выпустят. Если в морду плевать позволяешь - могут в другую перевести, с телефоном и ванной, клозет чтоб французский...
– да только одно, до гроба в этих клетках сидеть, пока ногами вперед не вынесут. И, может, смешно, но я о предках сегодня подумал. О моих, жидовских. Ведь от фараона - в пустыню ушли! От телефона и ванной - на верную гибель!...

И замолчал.

Лешка минут пять с ноги на ногу прыгал. Думал, Борька еще что-то скажет. Но мороз пробирал. И не хотелось Борьку бросать. Да и в казарму назад возвращаться...

– Борь, ты чего?
– позвал его Лешка.

– Думаю просто.

– Я еще прибегу. Погреюсь немного...

Но про "погреюсь" он зря. Борьке тут дуба давать, а он тепло вспомнил.

– Сигарет поищу. У Майкла были.

– Хорошо, - не держал его Борька.

А морозец крепчал. Лешка ног под собою не чувствовал. Воздух сделался плотный и острый, каждую складку на одежде цепляет. И в ушах будто что-то подзинькивает. Лешка снова представил, что стал как сосуд: лопнет сейчас скорлупа - и что-то важное вытечет... А Борьку, все ж-таки, жаль. На словах оно складно, конечно.
– да только ведь вправду меньше года осталось.

На плацу бесновался Желток. И еще человек двадцать из казармы повыбежало. Рассыпались кругом и что-то пинают ногами.

– Не пускай! Не пускай! Так ее!
– орал Желток.
– Ишь, сука!
– и расшвыривал снег сапогами.

А по кругу носился огненный ком, метался туда и сюда - но каждый раз вставал на пути здоровенный детина с армейскою бляхой...

– Уйдет! Чего зевало раскрыл?!

Ком летел прямо на Лешку - и Лешка тоже поддал... ...и только в эту минуту разглядел: да это ведь крыса!

Огненный колпак колыхался над ней, рассыпался по снегу искрами, и крыса хотела убежать от него, а если нет - то хоть вырваться из этого круга. Назад, в нору, где догнивают ее собратья! Ведь всего-то и нужно - уйти! От этих вот рыл. От воплей и гика. От блях, что блестят как осколки зеркал, умножают агонию...

И крыса вдруг повернула к Женьке Желтку, замерла на секунду - и прыгнула, словно решила вцепиться зубами в его горящую бляху.

Женька взвизгнул, упал - и огненный ком скользнул по нему, перекатился через дорожку возле барака - и юркнул под пол.

– Запалит, сволочь!
– завопил теперь Юрка Попов.

И тут вся толпа бросилась разгребать снег под бараком.

– Сгорим!

– Водички плесни!

Но Лешка не слушал. Вошел в казарму, упал на матрац, и до того пусто вдруг на душе стало. Хоть шакалом завой, хоть легкие вьюри!... Да только один черт. Ведь никто - никто - не услышит.

Вечером, после отбоя, - все как условлено, - Лешка пришел в клуб. Только настроение

не то было. Хотелось побыть одному. Просто посидеть и полумать. Неважно о чем. Лишь бы никто не подталкивал... Однако здесь выбирать не приходится. В казарме ведь тоже в покое не оставят. Па койках скрипят, из подушек и наволочек кто что припрятал вытаскивают. Там уж орудуют консервным ножем, там водку на троих разливают. Пока еще так, тихой сапою, а только начальство из части слиняет - на всю катушку завертится. Драки и ругань. Сколько зубов сегодня повышибут? Дневальными поставили, конечно же, салажат. Старика в праздники под дулом автомата к тумбе не выгонишь. Чтоб блевотину потом убирать? И втык от начальства выслушивать? Ведь праздник без ЧП - про такое только в стенгазете пропишут. Лешка сказал салажонку, чтобы помалкивал. Дескать, вот, ухожу, а ты меня, значит, не видел. Грозить, впрочем, не стал. Тот и так как мартышка поддакивал. А потом притащился в клуб, бухнулся на диван в васькиной каморке за сценой и принялся "Зимь" разглядывать.

Давно он ее не видел. Неделю, наверное. И за это время "Зимь" стала как будто чужая. В большой лакированной раме, на самом почетном месте - и то ли поэтому, а может, еще почему - только будто какие-то нити порвались. Глаза словно угли в снег уронили: кипят, снежным паром захлебываются, - и, почему-то, прогнать норовят. Мол, чего тут расселся? Чего зенки пялишь? Ну, худо! Ну, плохо! Ну, сил больше нету! А тебе-то чего?! Все равно ведь не выручишь.

Васька суетился, готовил "столик" на сцене: повалил на пол трибуну, ту самую, с которой замполит свои речи долдонит, и прикрыл куском цветастых обоев.

– Герб вот только топорщится, - помогал ему Майкл.
– Я на него банку для окурков поставлю. Грохнется - так не жалко.

А вокруг уже прочно стояли кружки для водки, банка "Кальмаров" и с "Кильками".

Генка вытащил из-за пазухи буханку белого хлеба, пачку грузинского чая и кулек с рафинадом.

– Чего тут сидишь?
– заглянул в каморку Васька.

Но Лешка не ответил, только головою махнул.

– Красивая, - посмотрел на "Зимь" Васька.
– Каждый день на нее гляжу. Утром проснешься, подумаешь, сколько еще трубить осталось?!... А потом про нее вспомнишь - и ничего, краше сделается.

– Замазать ее надо, - сквозь зубы процедил Лешка.

– Зачем?

– А чтобы вонь тут нашу не скрашивала.

На столе у Васьки стоял пузырек с чернилами. Лешка сгреб его пальцами, но даже взмахнуть не успел, как Васька вцепился в руку.

– Ты что? Одурел?!

– Это я рисовал!
– стал вырываться Лешка.
– Н-а! Появились Генка с Майклом. Всем скопом вырвали склянку.

– Чокнулся!
– сел на диван Васька.
– Ей Богу, чокнулся!

– Лешь, потерпи, - опустился на колени Генка.
– Так бывает. Я знаю.

– Не хочу я терпеть! Понимаете? Не хочу!

не хочу! Ведь один раз живем.

– Выпьем сейчас, - сказал Майкл.
– И до лампочки станет...

– А я и до лампочки Так зачем же вот так?

– А как это "так"?
– усмехнулся Майкл.

– Да в клетке гнием! Попусту лучшие годы проматываем.

– А вот и не попусту. Мы город тут строим.

– Строим?
– передразнил его Лешка.
– Да не строим - вымучиваем. Человек с вдохновением жить должен.

– Ну-у, уж и должен?... Про "должен" в "Кодексе строителя Коммунизма" записано. А мы так, по возможности. К тому же, тут как на вещи взглянуть. Вот старшина - он, например, с вдохновением живет. Когда "ать, два" орет - у него, может, крылья за спиной вырастают. А замполит, когда цитатки долдонит, - да он себя Пушкиным чувствует.