Предатель
Шрифт:
— Пожалуй…
— Но триста тридцать три?! Почему именно триста тридцать три? Триста тридцать три бойца участвовали? Или триста тридцать три танка? Какому умнику, вообще, это в голову могло прийти?
Павел Романович криво усмехнулся и покивал.
— Почему тогда не тридцать три тысячи триста тридцать три? Или триста тридцать три тысячи триста тридцать три? — не унимался гость. Он безнадежно махнул рукой, а потом сказал, упираясь ладонями в коленки: — Ладно, пойду. Заболтались.
Павел Романович тоже встал. Обменялись рукопожатием.
— Давай.
Утром прошел сильный дождь, ветер по-собачьи яростно трепал тополя, срывая с них клочья лаковой листвы. Лужи сплошь усыпала желто-серая труха сережек. Небо снова темнело: необычно теплая, шумная непогода собиралась с новыми силами.
Павел Романович открыл форточку зарешеченного окна пошире — оттуда несло щемящими запахами битой зелени, прели, горьковато пахло древесной корой и немного бензином… а уличный шум долетал в форме округлого уханья и дальнего гула.
Снова сел.
Казалось, разговор чем-то его расстроил или как минимум озаботил; во всяком случае, физиономия приняла выражение скептической задумчивости; впрочем, через минуту Павел Романович вздохнул, как будто отгоняя от себя неприятные мысли, взял трубку телефона, набрал несколько цифр, а когда ответили, бросил коротко:
— Заходи.
Сам же пощелкал ключом сейфа, открыл дверцу, пошарил и достал папку, на которой было написано по-печатному:
ГЮРЗА
Через минуту в дверь постучали.
— Товарищ полковник, здравия желаю! Капитан Веревкин по вашему…
— Заходи, заходи, — махнув рукой, полковник в одном жесте слил как приглашение занять место напротив, так и желание прервать доклад, излишний при тех доверительных и неформальных отношениях, что существовали между ним и вошедшим; однако при первых его словах не смог сдержать едва заметного одобрительного кивка, а махнул уж потом, когда убедился, что дело идет заведенным порядком.
Капитан — широкоплечий, высокий, ясноглазый (темные волосы зачесаны со лба назад, справа от макушки серебрится седая прядь), тоже в штатском, кроем и качеством похожем на облачение полковника, придвинул стул и сел, глядя на начальника внимательным взглядом чуть сощуренных серо-зеленых глаз.
— Посмотрел я твое донесение, — сказал полковник с усмешкой. — Вот штукари, а!
— Штукари — это, Павел Романович, не то слово, — ответил капитан. — Лучше было бы сказать — фокусники. Фактически факиры!
Павел Романович покивал.
— Хорошо ты их застукал, хорошо! — с удовольствием сказал он; капитан Веревкин польщенно кивнул, принимая похвалу и признавая свою заслугу в том, что именно он застукал штукарей за подразумеваемым сейчас полковником занятием.
— А что рассыпали?
— Ну я же говорю: прах, — капитан развел руками. — Натурально.
— Прах! С колеса обозрения! Чей прах?
— С этим полная ясность, — сказал капитан. — Гражданин Колчин рассыпал прах отчима. Тот умер месяц назад в девятнадцатой городской больнице. Кремирован. Документы в порядке. Завещал, должно
— Как писатель Симонов, — кивнул полковник.
— Да, Павел Романович, — вздохнул капитан. — Примерно как писатель Симонов. Но сами понимаете: как правило, отщепенцы люди небогатые, — в его голосе звучало смиренное уважение к бедности. — Писатель Симонов мог себе самолет позволить. А у этих кишка тонка. По этой причине воспользовались «чертовым колесом».
Полковник рассмеялся. Капитан тоже сдержанно усмехнулся.
— Так-так-так… А вот интересно с санитарно-эпидемиологической точки зрения… прах усопших рассыпать в общественных местах с колес обозрения — это как?
Заканчивая вопрос, Павел Романович пробил пальцами тревожную дробь.
Веревкин пожал плечами.
— В принципе, наверное, не положено, но…
— Что? Может, поддеть?
— Я бы не стал акцентировать, — вздохнул Веревкин. — Возни неизвестно сколько, а кончится штрафом. И если так, то нужно было МВД подключать вовремя, брать с поличным…
— Ну пожалуй, — нехотя согласился полковник. — Хорошо. Забыли. А кто такой?
— Кто? — подавшись вперед, переспросил капитан.
— Усопший.
— Как я уже сказал, отчим. Вагнер Константин Ермолаевич. Состоял в официальном браке с Колчиной Анастасией Федоровной, матерью фигуранта.
— Вагнер, Вагнер, — побарабанил полковник пальцами. — Из «наших»?
— Из немцев, — ответил Веревкин.
— Гм! Из немцев, — со значением повторил полковник.
— Дважды осужден. Реабилитирован. Собственно, все, что сейчас знаю, — капитан развел руками. — Информация со слов «Скрипача». «Скрипач» состоял с усопшим в приятельских отношениях.
— «Скрипач», «Скрипач»… Это кто у нас?
— Это у нас Глянц Борис Давыдович… главврач «Кащенки».
— Ах да, господи! Совсем голова дырявая стала…
— Если надо по Вагнеру уточнить, можно поднять дело.
— Да ну, — полковник махнул рукой. — Это я так. Не имеет значения. Одно несомненно: почва благодатная. Я имею в виду: для развития антисоветских настроений.
— Ну да, — согласился капитан. — Колчин — оголтелый антисоветчик. Тут ни прибавить, ни убавить. Злоба так и хлещет.
— И шутки злости самой черной писала прямо набело, — вздохнул полковник. — А Колчин-то — из «наших»?
— По отцу, — ответил Веревкин. — Отец — Либерзон Исаак Соломонович.
— Да-а-а, — вздохнул полковник. Он поднялся, сделал несколько шагов по кабинету, остановился у окна, заложив руки за спину и едва заметно покачиваясь с носка на пятку. — И ладно бы еще сидел тихо. Так нет — интервью в «Монд» и в «Реппублика»!
— Так точно.
— Шишка на ровном месте, а туда же, — рассуждал полковник. — Куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Понятно, когда Сахаров громоздит свои писульки. Как ни крути, а видный ученый был, академик. Участвовал в создании важнейших для страны вещей. Ну, спятил на старости лет, случается. А этот кто?