Предатель
Шрифт:
— Станция «Электрозаводская».
Бронников схватил его за руку, яростно потянул, выволок на перрон.
— Что? Куда? Спятил совсем?
— Иди!
Когда двери снова зашипели, закрываясь, он оглянулся.
Нет, никого… парень не шел за ними… показалось, что ли?
Но ярость должна была найти выход.
— Ты идиот?! Что ты орешь на весь вагон?!
Юрец изумленно хлопал глазами.
— В Монастыревку хочешь?! В «Кащенко»?! Завидки берут?! Ленин! Винтовки! Почему не взялись за винтовки!.. Они тебе устроят винтовки, кретин!..
Голос гулко ахал под сводами пустой в этот час станции, и теперь уже Юрцу пришлось на него шикнуть:
— Ты сам-то что орешь?! Сдурел?..
В
Поезд вынырнул из туннеля, шел поверху, и Бронников смотрел на переливчатый, жемчужный цвет текучих облаков (дождь стал совсем мелким, чертил на окне изящно, по-японски), на ржавые ангары, железнодорожные тупички и сараи, уютные овражки с золотыми россыпями одуванчиков по краям, причудливые груды металлолома, малахитовую траву и лаково-изумрудную, не исчерненную еще гарью листву…
Сердиться на Юрца не хватало зла. Вот доведет, доведет до белого каления!.. а потом брякнет что-нибудь смешное или просто посмотрит со значением — и Бронников уже не понимает, с чего так кипятился минуту назад.
В институте его в насмешку звали Бывалым — потому что вечно он все, чего ни коснись, знал лучше всех, особенно если дело шло насчет вещей и дел малоупотребительных. Например, если надо выяснить, как свежуют сохатого и заквашивают верблюжье молоко или, например, каков точный порядок горячих блюд на уйгурской свадьбе — это к нему, конечно, к Юрцу, все расскажет как по писаному. Он был наполнен самыми разными и неожиданными сведениями (будучи собранными вместе, они должны были выглядеть неряшливой кучей разнородной мешанины): запросто мог процитировать полстраницы Вольтера по-французски, с легкостью переходя затем на английский, чтобы зачитать кое-что из Томаса Гоббса; через минуту, заговорив о музыке, спросить: «Помнишь, у Малера в Третьей симфонии — в самом начале, чуть ли не в пятом такте, — есть такое маленькое пиццикато?», тут же сделать заявление о рецептах варки датского пива и посетовать на качество отечественного. Кстати сказать, в пивных его всезнайство в сочетании с тем, что еще в девятом классе школы, то есть по меркам мирного времени чрезвычайно рано, Юрец порос мощной мужицкой бородой, производило временами эффект ошеломительный: из-за того, что посторонние выпивохи не понимали сути происходящего, пару раз дело едва не кончалось мордобоем.
Над ним всегда беззлобно потрунивали. Великан Сема Берман по прозвищу «Полторак» как-то раз, когда Юрец заявил, что по части выпивки может обставить любого и вызвался допить ополовиненную, а затем с неудовольствием отставленную Берманом кружку пива, хмуро заметил, что, дескать, да, спору нет: пить больше всех и допивать за всеми — это и есть дело настоящего мужчины…
Нелепая страсть к экзотическому имела под собой, как полагал Бронников, тоску по перевоплощению: Юрцу было скучно изучать технологии загрузки кокса, и потому он, приехав в числе иных студентов-практикантов на Днепровский металлургический комбинат им. Ф. Э. Дзержинского, в первый же день, бродя по окрестностям и наткнувшись на какую-то барахолку, обзавелся пошитыми явно еще до Гражданской войны просвечивающими на заду штанами-галифе. Не смущаясь тем, что завязочки древних штанин болтаются над цивильными ботинками, Юрец маршировал вдоль прокатного стана, горланя что-нибудь вроде:
Играет гитарос и дудос, Играет и такос и сякос, — Это идут барбудос, С песней идут в бардакос!.. [2]Изумлению чинных местных инженеров не было
Через неделю на той же барахолке купил отчаянный Юрец и хромовые сапоги. Став в сильную копеечку, они подняли его облик от деревенского придурка до фольклорного героя вроде матроса Железняка. В ночь после их приобретения Бронников проснулся от непривычного звука. В шестиместной комнате общежития плавал стеклистый свет уличных фонарей; Юрец, занимавший соседнюю койку, заворочался, и снова что-то заскрипело. В конце концов Бронников приподнял одеяло: Юрец спал обутым, сапоги жали, и когда он во сне сучил ногами, пованивающая кожа отзывалась бодрым скрипом…
2
Стихи Л. Золотаревского.
Сапоги повлекли за собой новое приключение: вечерами Юрец стал таскаться на конезавод; вернувшись, горделиво повествовал об особенностях разной сбруи, аллюрах, породах; ахалтекинец и кеглян, бабки и камарги, мундштук и гонтер, ковка и сыромять, гвозди и зацепные отверстия, вальтрап и капцунг — все это из него так и сыпалось. Он выклянчил у Мити Карпова байковую жилетку с замшевыми боковинами, а у Машки Козловцевой — алую, искусственного шелка, косынку; ходил с палочкой и называл ее «стеком», а бороду всякий раз тщательно расчесывал и одеколонил.
Недели через три его конской жизни Бронников выбрался поглядеть.
Он пришел в самое время: Юрец как раз в седле, парень в центре круга держит корду, пегая кобыла идет рысью.
Юрец смотрелся красиво: левая рука вальяжно и расслабленно держала повод, правая так же вальяжно висела вдоль корпуса; косынка, повязанная шейным платком, светилась на закатном солнце, борода торчала лопатой, а надменная физиономия хранила примерное такое выражение, с каким средневековый суверен мог размышлять о судьбе прогневившего его вассала.
И если бы при этом Юрец не вихлялся из стороны в сторону, будто связанный веревочками, то и дело сползая с седла то в одну сторону, то в другую, и не растопыривал худые ноги, ступни которых почему-то беспрестанно вылетали из стремян!..
На третьем курсе буйную растительность Юрца погубили безжалостные установления военной кафедры.
Трудности у него возникли на первом же занятии по строевой подготовке. Капитан Мережко, на плоском лице которого, по мере того как он присматривался к Юрцу, проявлялось выражение недоумения, с каким, бывает, недалекие люди смотрят на дрессированных животных, в конце концов остановил колонну.
— Вот вы! Два шага вперед!
— Я? — недоуменно озирался Юрец, тыча в грудь пальцем. — Меня?
— Вы! Да, вы!
Польщенный вниманием, Юрец посеменил вперед.
— Два шага, я сказал! — взорвался капитан. — Что вы делаете?! Назад!
Юрец вернулся, недоуменно пожимая плечами.
— Два шага вперед!.. Стойте! Два, я сказал! Назад! Вы считать умеете?! — надрывался капитан. — Два шага вперед!.. Стоять! Два! Два! Два — знаете?! Два!!!
После пятой или шестой попытки Юрец ткнул себя пальцем в переносицу, впился подслеповатым взором в погоны капитана и, то ли не разглядев толком, то ли не сумев соотнести эти два явления чуждой ему культуры — количество звездочек и воинское звание, оскорбленно спросил, обойдясь самым подходящим, на его взгляд, обращением:
— Товарищ военный! А что вы на меня кричите?
Смотреть, как он шагает по плацу, сохраняя на физиономии бравое выражение готовности к победе, сходились все досужие офицеры кафедры. Это было настолько удивительно само по себе, что нелепые пируэты, предпринимаемые Юрцом по команде «Напра… во!» или «Кру… гом!», уже никому не казались чем-то из ряда вон выходящим.
За год до диплома мужская часть курса выезжала в воинские лагеря.
Юрец там много претерпел, но последним и едва ли не роковым его испытанием стал противогаз.