Предатель
Шрифт:
— Голому собраться — только подпоясаться, — ответил Бронников. — В воскресенье вечерком заглядывай.
— Проводы?
— Вроде того. Гармошку не забудь.
— Как можно! И гармошку, и сапоги бутылками. Самогон тащить?
— Казенкой обойдемся…
Чем выше поднимались, тем плотнее наваливался ветер; колесо обозрения пошатывалось.
— «Голос» не слушал вчера? — прервал Юрец молчание.
— Пытался. Глушат, сволочи, безбожно.
— Часов с двух нормально проходит. А под утро — вообще песня.
— Ага, —
— Я сидел… Так вот: американские военные эксперты утверждают, что советский контингент теряет убитыми и ранеными от тридцати до пятидесяти человек в неделю.
Бронников незначительно скривился. Ему никогда не нравились американские эксперты. Тоже мне — эксперты! Как ни крути, Советский Союз в какой войне победил! — а тут эксперты теперь, видишь ли, американские… много они понимают… Три-четыре — он бы еще поверил. Десять — это совсем край. Но пятьдесят?!
Конечно, хотелось бы узнать, что наши собственные, советские эксперты по этому поводу говорят. Да таким вопросом только дурак задастся. Наши эксперты ничего не говорят. Газету откроешь — тишина и покой. Пахота, текстиль, новый молочный завод… колбасная фабрика… куда, интересно, с этих заводов и фабрик все девается?.. А уж если оттуда репортаж — то и вовсе идиллия. «Советские воины помогают афганским крестьянам на уборке винограда!..» И точно: смеющиеся солдаты с корзинами в руках… На кой хер столько винограда? — вина-то мусульмане не делают… Загадки все. Ребусы…
Он поморщился.
— Не знаю, что там американские эксперты… тридцать или сколько. Сомнительно. А может и так — не проверишь.
Верный угол был наконец найден — и солнце ослепительно вспыхнуло на поверхности пруда, расплавив не только воду, но и прибрежные кусты.
— Они по-прежнему в твоей комнате живут?
— Ну да.
— Бесплатно?
— Нет, — Бронников нахмурился. — Вполовину договорились. Двадцать в месяц. Не чужие.
— А если б чужие?
— Если б чужие — сорок. Но чужих я боюсь. И так ночами снится, что отбирают…
— Но ты же прописан?
— Прописан.
— Тогда не бойся, — успокоил Юрец. — Если прописан — это железно.
— Ага, железно… Это уж как потом объяснят. — Бронников вздохнул. — С ними не поспоришь… Сосед мой тоже был прописан… помнишь, рассказывал. Перед Олимпиадой выселили — и глазом не моргнули. А я чем лучше?
— То перед Олимпиадой, — вяло рассудил Юрец.
— Ага…
Снова помолчали.
— Сейчас вот Артем уйдет, Лизка одна бытовать останется. Теперь уж бесплатно, наверное. Не со стипендии же ей платить…
Юрец безучастно пожал плечами.
— Как-нибудь решится… Солнышко-то какое! А знаешь…
— Ну?
— А я бы, пожалуй, именно туда пошел.
— Куда «туда»? — не понял
— В Афган, — пояснил Юрец, блаженно щурясь в солнечных лучах.
— Ну конечно.
— А что?
— Самое место тебе там. Нет, понятно — ты же у нас военная косточка… «Я вам дам парабеллум».
— Мне там, конечно, никакое не место… и вообще я пацифист. Но ты посмотри, — Юрец повел рукой, описывая круг. — Помнишь, у Беркли: нет большего заблуждения, что дома, деревья, фонари и улицы существуют на самом деле.
— И что?
— Тошно больно…
Бронников молчал. Потом сказал со вздохом:
— Да ладно, при чем тут.
— Что — «при чем»?
— Артем при чем? Он еще не чувствует.
— Не знаю, — усомнился Юрец. — И потом: человека на подсознательном уровне тянет. Как птицы летят? Компаса нет — а летят на юг.
— Ага, на юг… Маршрут уж больно сомнительный. Прилетишь, пулю в лоб получишь, по-другому запоешь.
— Пулю?
— Или, скажем, искалечат…
— А слышал, как после войны костыли называли? — оживился Юрец. — «За победу над Германией»!
— Слышал, слышал, — поморщился Бронников. — Что костыли, еще и тележки бывают.
Некоторое время вздымались молча. Звуки города стали странно отчетливы и звонки.
— А на Лизке-то он женился?
Бронников нахмурился.
— Слышишь? Женился, нет?
— Я смотрю, неравнодушный ты, Юрец, человек, — сказал Бронников, металлически улыбаясь. — До всего тебе дело есть! Прямо такой, как партия учит!
— Ты чего? — Юрец, не ожидавший столь резкого отпора, простодушно развел руками. — Нет, если ты считаешь, что такое уж прямо семейное дело… в которое непосвященный не должен совать нос, то…
— Я не про то, — отрезал Бронников. — А про то, что ты, Юрец, иногда уж больно въедливый.
— В каком смысле?
— Да в таком. Все тебе расскажи. Все открой. А сам вон чего…
— Чего?
— Я тебя зачем с Шегаевым знакомил?
Юрец оторопело похлопал глазами.
— Я… ты чего, Гер?
— Нет, ты скажи: зачем?!
— Не знаю, — растерянно сказал Юрец.
— Я тебя с ним знакомил как с человеком, который через все сам прошел! Понимаешь?
— И что?.. Вагнер тоже вон все сам прошел… ты чего, вообще?
— Того, что не надо его просить показывать, как в лагере хлеб суровой ниткой режут! Что за издевка? Ты еще пешком под стол ходил, когда он в лагере сидел!
Бронников махнул рукой и отвернулся к северу.
— Ладно тебе, — примирительно сказал Юрец. — Что ты, в самом деле… Я к Игорю Ивановичу со всем уважением… ты знаешь!.. Нет, ну а что плохого… показал и показал: может, когда и пригодится…
— Ага, пригодится ему… Ерничаешь все. А у человека — судьба.
— Разве я против судьбы? У всех судьба… У тебя, у меня…. Так я не понял, женился Артем или нет?