Предатели
Шрифт:
Рэйн коротко бросает «Хорошо», выключает телефон и в одно движение выхватывает мой.
Тоже выключает.
Я смотрю на него во все глаза.
— Шавки Островского? — задает резкий и четкий вопрос.
— Да, — почти шепотом отвечаю я.
— Ты помнишь, что у нас договор?
Я краем глаза замечаю идущую в нашу сторону Александру с полной охапкой шоколадок. Их там десяток, кажется, и пару штук дочка, конечно же, теряет по дороге.
— Помню, только… Теперь все изменится. — Телефон снова звонит. Не глядя выключаю. Это наверняка
Это может звучать как безумие — жертва бежит к палачу.
Но мой оптимизм умер пару лет назад, когда после очередной порции побоев я решила, что смогу уйти и ничто меня не остановит.
Он нашел и остановил.
И на две недели забрал у меня дочь.
Просто забрал, а меня вышвырнул на улицу, как вещь, которая никогда не была ему нужна.
И я ничего не могла сделать. Совсем ничего. Абсолютно ничего.
Те воспоминания толкают вперед, словно выстрел в спину.
Просто бегу к Александре, хватаю ее на руки и что есть силы прижимаю ее к себе.
Она пахнет детским шампунем и единственным лучиком надежды в моей жизни.
Без нее я бы уже давно сломалась.
Шоколадки высыпаются из детских ручонок.
Алекса кладет ладошки мне на щеки.
— Не плачь. — А сама морщит нос и киснет на глазах. — Папа не будет тебя обизять… Он, — тычет пальцем куда-то мне за спину, — обесял.
Сколько раз уговаривала себя не реветь при дочери, и каждый раз что-то рвется внутри, когда смотрю на нее и вспоминаю те две недели кромешного ада. Я думала, что больше никогда ее не увижу, не возьму на руки и она будет расти в страхе и ужасе.
— Шоколадки потеряла, Единорожка, — говорит Рэйн, подбирая и укладывая их в тележку. — Можешь поискать мне зефир? Не усну без него, — уже тише, как будто приоткрывает крышку своей сокровищницы.
Я знаю, что это — лишь повод остаться со мной наедине и даже благодарна, что Рэйн ведет себя разумно, но руки ломит в каждом суставе, когда отпускаю Капитошку на поиски.
— Ты никуда не поедешь, — говорит Рэйн совершенно жестко. — Сейчас я отвезу вас с Александрой в квартиру, и ты будешь сидеть там в безопасности. Никаких звонков, никакого телевизора — смотри тупой сериал и занимайся ребенком.
Как все просто в его мире.
Даже хочется похоронить все страхи и… поверить.
А потом я вспоминаю нашу встречу в больнице, наш «договор» — и шоры спадают с глаз.
— А что будет потом, Рэйн? — Смотрю на него в упор. — Марат пришел в себя, он может прожить еще… какое-то время. Вопрос с завещанием больше ничего не значит. Он может вычеркнуть меня, тебя, всех! Он еще может успеть со мной развестись и найти новую жену. Ты не жил с ним под одной крышей, ты не знаешь, насколько он…
Пытаюсь проглотить горький ком слюны, но он становится поперек
— Насколько он безумен? — со злостью заканчивает за меня Рэйн.
— Прости.
— Я знаю эту тварь, Монашка, гораздо лучше, чем хотел бы.
Мне действительно стыдно за свои слова, но это все равно уже ничего не значит.
— Мне нужно ехать к нему.
— Сегодня тебе нужно быть со мной и дочерью. — Рэйн берет меня за подбородок — сильно, властно, но я не чувствую опасности. Скорее… Это странное чувство покоя: как будто я, маленькая замерзшая птица, оказалась в теплых ладонях великана. — Приготовить ужин, провести с нами вечер и вместе со мной прикончить бутылку вина. И к херам все.
Его глаза такие ярко-голубые, неоновые, убивающие и воскрешающие одновременно.
Что же мне делать, господи?
— Я пообещал твоей дочери, что не дам вас с обиду. Посмотри на меня и скажи — ты мне веришь?
Я смотрю, потому что не могу не смотреть.
Это сильнее гипноза.
И сильнее страха смерти.
Может быть, вот теперь — все правильно? Не за деньги, не за бренд. Мне ничего не нужно, если моя малышка будет в безопасности.
Моя собственная жизнь не имеет значения.
— Я верю, Рэйн.
— Наконец-то здравые мысли, — фыркает Дьявол, но я вижу, что ему по душе утвердительный ответ. — Я сам поеду к Островскому. Все остальные разговоры — завтра утром.
Согласно качаю головой.
Сегодня буду пьяная и глупая, как он хочет.
И как хочу я сама.
Глава 35: Рэйн
Наверняка у Островского был какой-то охуенный план, раз он решил столкнуть лбами меня и Анфису. Иначе зачем устраивать эти очные ставки?
Пока иду по коридору медицинского центра — второй раз за день и меня уже тошнит от этих пафосных, покрытых золотым кракелюром стен — уговариваю себя не вцепиться твари в глотку сразу, как переступлю порог его палаты.
Что ты с ними делал, мразь, что от одной мысли о тебе их обоих трясет до слез?
Сжимаю кулаки, вспоминая, как яростно, намертво, Анфиса прижимала к себе дочь.
Он забирал у нее ребенка?
Очень в духе Островского.
Адвокат выхаживает перед дверью: прихрамывает на одну ногу и изображает циркуль.
Потом, когда замечает меня, рвется навстречу, но я грубо толкаю его в грудь раскрытой ладонью. Волкодавы около двери расступаются — у них, видимо, указания от самого Хозяина.
Захожу и пяткой закрываю за собой дверь.
Около койки, прямо у изголовья, сидит Алекс — его вторая жена. Глаза в соплях, носовой платок у рта. Для полноты картины не хватает только нимба. Такого, из херового пластика и с подгулявшими светодиодами, за пятьдесят центов с АлиЭкспресс.
Островский подключен сразу к куче аппаратов, с трубкой в ноздрях и с иголками в венах.