Предатели
Шрифт:
Сука, хотел бы я, чтобы он выглядел хуже.
Так и не скажешь, что еще утром был почти_овощем.
— Неужели не пристрелишь? — Чуть наклоняюсь вперед и выразительно ладони в карманы брюк. Хотя, кого я обманываю? Чтобы перегрызть ему глотку, мне достаточно зубов.
Алекс морщит нос.
А когда замечает, что я успеваю краем глаза следить и за ней, тут же снова ударяется в образ горюющей, но счастливой коло тела любимого женщины.
— Рэйн… — сухо произносит Островский. Голос и темные
— Вообще или конкретно на твою могилу? — уточняю я.
Мачеха — я до сих пор называю ее так — громко сморкается в бумажный носовой платок.
Прищуриваюсь и медленно, предупреждая, мотаю головой. Еще раз так сделает — возьму первое, что попадет под руку и уебу до звезд в глазах. Потому что она — не женщина. Она даже не человек. Она — стервятник. Прилетела клевать тело моей Анфисы. Хуй там было.
— Я сказал адвокату… — Островский говорит с тяжелыми долгими паузами. — Александра — не моя дочь. Я докажу. Я знаю. Анфиса… Эта тварь… Она гуляла… направо… налево. Подставляла всем… Шлюха.
Во мне борются противоречивые чувства.
С одной стороны, я бы хотел, чтобы Александра не была дочерью Островского. Чтобы смотрел на нее — и в моей голове не было даже мысли о том, чье семя дало ей жизнь.
С другой стороны — я видел глаза Анфисы. Она бы никогда…
— Я подал на развод… — продолжает мямлить Островский.
Слушаю в пол уха, достаю телефон и делаю пару кадров.
Мачеха кудахчет.
— Это не для прессы, — усмехаюсь. — В мою личную коллекцию. Закажу себе поле для дартса с твоей полудохлой рожей.
— Змеенышь… Ты ничего не получишь! — Он хрипит и кашляет. — Никто ничего не получит! Вы все — грязь, мусор… под… моими ногами!
От такого поворота даже мачеха замирает со стаканом в руках. Так и слышу, как количество нолей в сумме, которую она уже подсчитала за роль Матери Терезы, стремительно скатывается в минус.
Я должен что-то сделать.
Убить эту падаль до того, как его сердце остановится.
Должен превратить его жизнь в кошмар.
Должен… защитить маму одной маленькой Единорожки.
Как и обещал.
Я пишу сложные программы, создаю их просто в своей голове.
А жизнь, пусть и не подчиняется алгоритмам и формулам, все же чуточку проще программ. Так что тех пары шагов, что я делаю до кровати Островского, достаточно, чтобы сложить два и два.
Даже если это чистое безумие, но если бы та ночь в моей башке, была реальной… Единорожка могла бы быть…
Обещания, данные детям, нужно выполнять даже мертвым, даже из могилы, даже с того света.
Я наклоняюсь к уху Островского и шепотом, не торопясь, разжевывая как умственно отсталому, говорю свою «правду»:
— Александра — моя дочь, падаль. А я
Мне просто пиздец как нравится, что в ответ на мои слова гад начинает морщиться и хрипеть. Даже немного жаль, что не могу добить его прямо сейчас.
— Убирайся! — начинает визжать мачеха, но, вместо того, чтобы позвать псов из-за двери, просто заламывает руки.
Кому-то здесь точно так же, как и мне, хочется, чтобы жизнь Островского тоже пошла на часы.
Я делаю шаг от кровати и жду, пока он отдышится и перестанет так забавно вращать глазами. Есть еще пара вещей, которые я должен ему сказать, прежде чем выйду из палаты. Другого шанса не будет. В следующий раз мы увидимся уже на «поле боя» и тогда болтать языком будет только слабак, потому что сильный просто нанесет удар первым.
— Я знал… — Островский поднимает руку и тычет в мою сторону трясущимся пальцем. — Знал, что она…
— … теперь под моей защитой, — заканчиваю явно не так, как собирался он. Еще одного оскорбления в адрес Монашки просто не вынесу — на фиг, расхреначу ему рот и выбью все зубы, чтобы мог только бессмысленно шамкать губами. — Потянешь к ней хотя бы свои грязные мысли — и я тебя убью.
Больше мне нечего здесь делать.
Я сказал все, что должен был.
Я понял то, чего не осознавал еще пару часов назад.
Я как-то вдруг очень сильно повзрослел за этих несколько минут около койки старика-тирана. И по дороге на улицу, с каждым сделанным шагом все сильнее и отчетливее осознаю, что заслужил все те слова от Анфисы. Когда она сравнивала меня с этим придурком — это было не из ее злости, не потому что хотела меня унизить или оскорбить. Я же правда чуть сам не стал таким же куском говна. Потому что решил, что бабки и средства позволяют мне быть скотиной.
Твою мать.
На крыльце снова курю: медленно, вдумчиво глотаю отравляющий легкие дым и даю себе обещание бросить, когда все это закончится.
Островский сломал меня. Где-то на самом дне моей души, возможно, живет хороший добрый и светлый паренек, которому когда-то хотелось сеять разумное и вечное, быть примерным сыном, радовать своих родителей и быть поводом для их гордости. Я не понимал, почему отец меня лупит, почему когда мать пытается его вразумить — он лупит и ее тоже. Думал, что из-за того, что я рыжий. Смешно вспомнить, блядь, но даже волосы пытался покрасить «зеленкой». Чтобы стать «таким».
И в итоге правда стал.