Предместье
Шрифт:
В сумерках, когда трактористы уже собрались разойтись по домам, директор выстроил их возле машин и сказал твердо:
– Вот что, ребята... Ночи сейчас короткие. А на два-три темных часа можно подвесить к радиаторам фонари. Я тут собрал несколько "летучих мышей". И будем пахать. Чтоб к утру не меньше десяти гектаров было!
Поворчав, побурчав, ребята, а с ними и Ползунков с Казанковым, сходили в столовую, поели Лукерьиного "бланманже" и принялись заправлять машины.
До полуночи сидел Цымбал в поле на покрытой росой траве, следил, как в майской полутьме, откладывая борозду за бороздой, неспешно ходили
Равновесие в душе не восстанавливалось. Вперемежку с воспоминаниями детства перед ним мелькали картины партизанской зимовки в лесах под Вырицей, проносился плетеный Катин шарабанчик, возникала бледная Маргарита Николаевна, брала его и уводила в общежитие техникума, к долгим тогдашним беседам по вечерам, к наивным мечтаниям и порывам юности. Как была она, Маргарита, тогда заносчива и неприступна и как сильно изменили ее годы!
Он представил себе Катю на месте Маргариты Николаевны - не разведчицу Катю, а ту прежнюю Катюшу, пугавшуюся престарелых дворняжек, - представил себе тоску женщины, которая потеряла всех своих близких, осталась одинокой, и, когда на скотном дворе заорал проснувшийся юрловский голосистый, пошел в деревню, прямо к домику с палисадником из неокрашенных смолистых реек. Перед окошком остановился в нерешительности. Окно было распахнуто, в комнате однотонно стучал будильник.
Цымбал присел на осыпанную белыми лепестками ветхую скамеечку под старой кривой яблоней, свернул цигарку, закурил. Он был и раздосадован и обрадован тем, что в домике тихо, что Маргарита спит. Надо бы, конечно, поговорить с ней, разобраться в происшедшем, извиниться, быть может, за сказанные грубости- никогда не следует грубить женщине, даже если она и заслужила это своим поведением. А особенно не следует грубить в такое, военное время, когда редкая женщина не носит в себе скрытого горя. Грубить не надо, нет. Но где же взять хорошие слова для объяснения, если ты тоже в таком состоянии, когда тебе самому необходимо хорошее слово?
Так же однотонно, как будильник в комнате, за деревней гудели машины. Цымбал непроизвольно прислушивался к их работе, каждая перемена ритма в моторах заставляла его настораживаться, видеть мысленно то подъем, то ложбину в поле, то сорвавшийся с прицепа плуг или неровно искрящее магнето. За оврагом - можно было подумать, что там пикирует "мессершмитт",- трактор начал выть так густо, тревожно и прерывисто, будто собрался вот-вот взорваться, "Двойка", наверно, которую опять до одышки загоняли Ползунков с Казанковым.
Надо было бежать туда. Цымбал шевельнулся, чтобы подняться со скамьи, но его остановил раздраженный голос:
– Почему ты мешаешь людям спать? Что тебе здесь надо?
Возле окна стояла Маргарита Николаевиа, в том же стареньком жакете, что и днем, но гладко причесанная, аккуратная. В комнате позади было по-предрассветному темно. На этом темном фоне отчетливо белело ее лицо, сливаясь с белизной воротничка легкой блузки. Глаза казались черными, и смотрели они неизвестно куда.
– Я не хожу,
– Это тебя не касается, и твои догадки мне абсолютно безразличны.
– Но мне они не безразличны.- Цымбал подошел к окну.- Если все это из-за меня, я должен...
– Ничего ты не должен,- оборвала Маргарита Николаевна.
– Ты уже с лихвой отдал мне долг. Уйди, пожалуйста, слышишь?
– Какой долг? О чем ты говоришь?
Цымбал придвинулся еще ближе к окну.
– О чем? Об очень простом. О моем "будем друзьями".- Она засмеялась, но совсем невесело...- Ты пошел еще дальше меня. Не только дружбы, даже уважения у тебя ко мне...
– Маргарита! Ну что ты, честное слово!
Неужели она все еще помнит тот вечер в сельской больнице, когда по мокрым от дождя окнам стучали черные ветви жимолости, неужели помнит нерадостный разговор и неужели же тот случай возле больничной постели до сих пор сохранил для нее хоть какое-то значение?
– Что ты, Маргарита!
– повторил он.
– Ты же взрослый человек. Это же смешно, подозревать меня...
– А мне не смешно, - перебила она.
За Никольским, за большим селом левее Славска, точно в дверь, которую требовали отворить, ударили тяжелые кулаки. На развилке дорог возле кирпичного завода, там, где серый шлагбаум контрольно-пропускного пункта перегораживал дорогу, громыхнули четыре разрыва. Снова удары кулаками, и снова разрывы.
– А мне не смешно, - повторила Маргарита Николаевна, прислушиваясь к канонаде.
– Уйди лучше, Виктор. Ты никогда, никогда ничего не поймешь.
Она опустилась на что-то невидимое Цымбалу - на стул или на сундучок, - уперла локти в колени и на сцепленные в пальцах кисти рук положила подбородок. Лицо ее было вровень с подоконником, в зрачках темных глаз Цымбал увидел вспыхивающие и гаснущие отблески далеких ракет.
– Нет, не уйду, - ответил он.
– Мы должны все выяснить. Выяснено достаточно: и твоим поведением, и твоим отношением ко мне. Ну, не стой же под окном, как мальчишка! Это глупо.
– Она медленно прикрыла оконные створки.
На деревне снова протяжно и звонко запел одинокий петух.
Глава пятая
В июне, после холодных и ветреных долгих дней, прошумели теплые дожди. На лугах поднялись густые веселые травы, поля зеленели овсами и горохами, метельчатой ботвой моркови, лопушистым капустным листом.
Каждое утро, захватив с собой косу и объемистые прутяные корзины, Варенька Зайцева вместе с тезкой своей, скотницей Варварой Топорковой, ходила в луга за травой. Откормив и поправив коровенок, собранных по всему району, Варенька занялась разведением кроликов - тем любимым делом, которое отлично было поставлено ею когда-то в колхозе "Расцвет".
Новая ферма возникла неожиданно. Бровкин и Козырев, отработав в тракторной бригаде на посевной, перед тем как вернуться в дивизию, хозяйственно осматривали поля.
– Просто удивительно, Василий Егорович, - говорил Козырев, размахивая пилоткой, - в блокаде, под таким огнем, и вот видите - колхоз. В шести километрах передовая, а тут - брюква!
– Это турнепс, Тихон, - поправил Бровкин.
– А так похоже на брюкву. Вы, наверно, занимались в детстве огородничеством, Василий Егорович?