Предположительно
Шрифт:
Я смотрю поверх ее плеча и обнаруживаю, что на кухне собрались все обитатели этого дома. Новенькая выглядит испуганной. Выхода нет. Я не смогу вернуть свою книгу. Я качаю головой.
— Ты украла книгу для которой слишком тупа и устроила из-за нее весь этот проклятый сыр-бор!
— Я ее не крала, — бормочу я, устремив свой взгляд на пол.
— Ох, да что ты говоришь? Тогда, она просто побудет у меня. Когда найдешь чек, сможешь забрать ее обратно.
Тед находит меня в морозильной
— Дай посмотрю.
Поморщившись, я поднимаю руки и даю ему стянуть мой халат и майку. Он расстегивает мой лифчик и поворачивает меня спиной. У него вырывается резкий вздох, и я счастлива, что не могу видеть его лицо.
— Черт, детка...
— Я в порядке.
— У тебя вся спина фиолетовая.
Я вздыхаю и это приносит нестерпимую боль. Комната пахнет пеленками, старыми ботинками и смертью.
— Просто... приляг, — говорит он. — Скорее, у нас не так много времени. Мисс Лиджен скоро спохватится.
Я забираюсь на кровать, с каждым новым движением из меня вырывается жалостливый стон, и плюхаюсь на живот. Тед выбегает и возвращается через несколько минут с парой пакетиков льда. Он оборачивает их влажным полотенцем и аккуратно укладывает мне на спину. Лед адски обжигает мою кожу, но это лучше, чем ничего. Он залезает на тесную двухместную кровать, так близко ко мне, что кончики наших носов целуются. Я начинаю исцеляться просто от того, что он рядом со мной.
— Ты в порядке?
— Она отобрала мою книгу.
Он хмурится, но не давит на меня. За это я любила наши отношения. Никаких вопросов, никаких объяснений. Перекатывается на спину и тянет меня за собой. Теперь мы лежим грудь к груди, я дышу с ним в унисон, а биение его сердца отдается в моих ушах. Его подборок покоится у меня на макушке, а руки играют с моими волосами.
— В этом нет ничего страшного, ты же знаешь. Ты можешь плакать при мне.
— Я никогда не плачу.
Его пальцы нежно поглаживают мою щеку.
— Ты ужасная лгунья, М.
Я делаю вдох, пытаясь успокоиться, и закрываю глаза.
— Даже, если бы я плакала, то не стала бы делать это здесь.
Двумя днями позже, Тед нашел чек на дне своего рюкзака. Все-таки, он ее не крал. Я задалась вопросом: как он смог ее себе позволить? Но я так и не спросила об этом. Кинулась домой перед ужином и швырнула чек на стол мисс Штейн. Мы уставились друг на друга. Пришло время для ее извинений, но я их не получила. Вместо этого, она открыла свой шкаф и молча вручила мне мою порванную книгу. Я сжала ее в своих объятиях и направилась прямиком в свою комнату. Может, нам с Тедом нужен новый план, потому что я должна к чертям убираться из этого места. И поскорее.
Недостроенный подвал был точно такого же размера, как комната для посетителей, находящаяся над ним, с запасным выходом,
— Здравствуйте, леди! — говорит мисс Вероника своим гнусавым голосом. Она всегда напоминала мне героиню сериала «Моя прекрасная няня», который я так любила смотреть с мамой. Даже внешность ее идентична: непослушные, пышные черные волосы и наибелейшая кожа с тонной косметики. Мы сидим в кругу на складных железных стульях, пока она извергает на нас свой словесный понос.
— Как у всех прошли выходные? Чем вы, дамы, занимались? Кто хочет поделиться? Что-нибудь интересное? У меня, например, в субботу был потрясающий ужин с моим муженьком. Мы впервые попробовали индийскую кухню.
Прежде всего, позвольте мне рассказать вам о мисс Веронике. Она самый неподходящий человек, переступавший порог этого дома. САМЫЙ. Ей здесь не место. Но каждый вторник и четверг она проводит с нами групповую терапию. Наши занятия посвящены гневу, попыткам заставить нас говорить о своих чувствах и поиску того, что она называет «покоем». В групповом доме нет такого понятия, как «покой».
Почему она такая «неподходящая»? Потому что она всегда чертовски счастлива, до безумия оптимистична. По ее мнению, все, что нужно сделать — щелкнуть пальцами, и все в мире будут жить долго и счастливо. Это мило, но не реалистично. Кое-кто из сидящих здесь до сих пор использует свои пальцы, чтобы считать.
— Окей, леди, давайте заглянем в наши журналы. Кто хочет поделиться первым?
Наши журналы чувств. Трижды в неделю мы обязаны записывать наши «чувства» в эти тетрадки. Никто в них не пишет. Здесь ни у кого нет чувств.
Мисс Вероника начинает говорить о грусти, о том, какого это, грустить, и как грусть вынуждает нас делать ужасные вещи. Как-то раз я слышала, как мисс Штейн говорила про нее. Она из Стейтен-Айленда, замужем за молодым и богатым мужчиной, так что эта терапия, своего рода, ее хобби.
— Итак, кто-нибудь хочет рассказать о временах, когда вы грустили? Когда вам было очень-очень грустно?
Какое-то время все молчат, а затем Чина поднимает руку. Она всегда вызывается первой.
— Моя мама... она вышвырнула меня из дома, когда застукала с девушкой. Она была милой, хрупкой и светленькой, с копной курчавых волос...
Она смотрит на меня, и я отвожу взгляд, уставившись на пол. Келли закатывает глаза и произносит: «Фу».
Чина — самый мужественный человек в этом доме. Она не носит ничего, кроме мальчишеской одежды, в ее гардеробе даже присутствуют боксеры. На мой взгляд, это немного перебор. Мама бы содрогнулась, увидев «противную лесбиянку» с которой я живу. Она ненавидит все, чего нет в Библии. А это почти все на свете.
— Давно ты такая заядлая любительница кунилингуса?