Предводитель волков

Дюма-отец Александр

— Если все будет идти так, как обычно бывает в подобных случаях, — понизив голос, сказал врач, — больной не доживет и до завтра.

— По-вашему, он обречен?

— Врач никогда не выносит приговора, а если это и случается — за природой всегда остается право на помилование. Может образоваться кровяной сгусток — и кровотечение остановится; кашель может этот сгусток разбить — и больной умрет от потери крови.

— Значит, вы считаете, что я должен готовить бедного мальчика к смерти?

— Я

думаю, — пожав плечами, ответил врач, — что лучше всего вам оставить его в покое: сейчас он без сознания и вас не услышит, а позже он начнет бредить и вас не поймет.

Доктор ошибался.

Раненый, хоть и был в беспамятстве, слышал этот разговор, оставлявший больше надежды на спасение его души, чем на выздоровление тела.

Сколько всего говорят при больном, считая, что он ничего не слышит, а он не пропускает ни единого слова!

Кроме того, возможно, слух больного обострился оттого, что в теле Рауля бодрствовал дух Тибо.

На собственный дух Рауля рана, вероятно, оказала бы более сильное воздействие.

Врач наложил повязку на спину. Что касается раны на груди — он оставил ее открытой, предписав лишь держать на ней смоченную ледяной водой салфетку. Затем, накапав в стакан с водой несколько капель успокаивающего лекарства, врач посоветовал священнику давать больному ложечку этой микстуры всякий раз, как тот попросит пить.

Приняв эти меры, врач удалился, обещав вернуться завтра, но предупредил, что, вероятнее всего, этот завтрашний визит окажется напрасным.

Тибо хотел бы вставить слово в этот разговор и объяснить, что он думает о себе самом, но его дух, заточенный в умирающее тело, невольно поддавался воздействию этой темницы.

Все же он слышал, что священник с ним говорил, чувствовал, как он тряс его, стараясь вывести из похожего на летаргию оцепенения; больного все это очень утомило.

К счастью для достойного кюре, Тибо, не будучи самим собой, лишен был своей волшебной власти: не меньше десяти раз раненый мысленно послал его ко всем чертям.

Вскоре Тибо стало казаться, что под ногами, под поясницей, под головой у него раскаленные угли.

Кровь в его жилах задвигалась быстрее, потом вскипела, словно вода в поставленном на огонь котелке.

Он почувствовал, что мысли его путаются.

Его стиснутые челюсти разжались, сведенный язык освободился, и у больного вырвалось несколько бессвязных слов.

— А, вот, кажется, и то, что милейший доктор назвал бредом, — произнес он.

Это была его последняя ясная мысль.

Вся его жизнь — а по-настоящему он жил лишь с момента появления черного волка — прошла перед ним.

Он увидел, как преследует и упускает оленя.

Он увидел, как его, привязав к дубу, осыпают ударами перевязи.

Он увидел, как заключает

с черным волком тяготеющий над ним договор.

Он увидел, как пытается надеть адское кольцо на палец Аньелетте.

Он увидел, как старается вырвать красные волосы, захватившие уже треть его шевелюры.

Он увидел, как идет к прекрасной мельничихе, встречается с Ландри, избавляется от соперника; как его преследуют подручные и служанки вдовы, а потом сопровождают волки.

Он увидел, как знакомится с г-жой Маглуар, охотится для нее, ест свою долю добычи, прячется за занавеской в спальне дамы; как его находит метр Маглуар, высмеивает сеньор Жан, выгоняют все трое.

Он увидел, как сидит в дупле дуба, ствол которого окружен лежащими волками, а на ветвях сидят сычи и совы.

Он увидел, как, высунув голову, прислушивается к звукам скрипок и гобоя, смотрит из своей норы на веселую свадьбу Аньелетты.

Он снова терзался бешеной ревностью и пытался заглушить ее вином; сквозь туман в голове он различал Франсуа, Шампаня, трактирщика; он слышал стук подков коня барона Рауля; чувствовал, как, сбитый с ног, катится в дорожную грязь.

Затем он перестал видеть себя, Тибо.

Он увидел красавца-всадника, облик которого принял.

Он обнимал Лизетту.

Он прикасался губами к руке графини.

Затем он хотел убежать; но он стоял на перекрестке трех дорог, и каждую из дорог стерегла одна из его жертв.

Первую — призрак утопленника: это был Маркотт.

Вторую — Ландри, умирающий в горячке на больничной койке.

Третью — тщетно пытающийся встать с перерезанными сухожилиями раненый граф де Мон-Гобер.

Тибо казалось, будто он рассказывает все, что видит, и священник, выслушивающий эту странную исповедь, все сильнее дрожит, бледнеет и больше похож на умирающего, чем тот, кого он исповедует. Ему казалось, что священник все же хочет отпустить ему грехи, но он сам отказывается от этого, трясет головой, смеется так, что страшно становится, и кричит:

— Мне нет отпущения! Я проклят! Проклят! Проклят!

И во время этого бреда, этих галлюцинаций, этого безумия Тибо слышал бой стенных часов кюре и считал удары.

Только часы казались ему огромными, циферблатом было не что иное, как голубой купол неба, цифры на нем были огненные; имя этим часам — вечность, и чудовищный маятник с каждым взмахом произносил:

— Никогда!

И при возвратном движении:

— Всегда!

Так прошел день, час за часом.

Часы пробили девять.

В половине десятого истекали двадцать четыре часа, которые Тибо провел в облике Рауля, а Рауль — в облике Тибо.

С девятым ударом башмачник почувствовал, как его лихорадка сменяется ознобом.