Приход ночи
Шрифт:
Мое пребывание в плену вошло в новую фазу. Я отлично помню, что первым ощущением был свет, проникающий сквозь веки. Свет! На глазах больше нет повязки — это следующее, о чем я подумала. Следом появилась даже отчаянная мысль, что все закончилось и я нахожусь дома, в собственной постели.
Закончилось согласно какому-то невероятному научно-фантастическому сценарию.
Попытка пошевелиться закончилась неудачей — и на меня навалилось все сразу. Я быстро осознала, что по-прежнему неизвестно где и неизвестно у кого в руках. Воспоминания о тех днях, когда у меня на глазах была повязка, смазались в нечто единое, бесформенное, где каждая минута и каждый час походили
Я заснула, чтобы без помех перейти в новый цикл ужаса.
Открывать глаза было страшно. Мне на ум приходят слова бомжа у метро… о глазах. О том, что я их потеряю. И еще о страхе и боли. Кажется, так…
Наверное, тот бродяга провидец, экстрасенс. Я готова поверить в любое объяснение. Его слова прозвучали как пророчество, а я не хотела верить и отбросила осторожность, положившись целиком на себя. Вот где моя ошибка.
Раньше я этого не понимала. Я была неосторожна, за что теперь расплачиваюсь.
Глупость наказуема — мне теперь хорошо известно.
Я рисовала в памяти лицо бомжа, которое казалось мне родным, давно знакомым. Встреть я его сейчас, то бросила бы к нему в объятия, не думая ни о чем. Даже этот грязный страшный человек вызывал во мне теплые чувства, не человек, а символ моей прошлой жизни, где я была в безопасности.
Однако открыть глаза все равно придется… Давай же, сказала я себе.
Нет, я еще немного подумаю о том дне, той субботе. Я анализировала свои воспоминания, но ничего нового отыскать в них не могла, никаких зацепок. Да и для чего мне были нужны зацепки? Ничего не вернется, пленка не прокрутится назад. Я сама во всем виновата.
Я вспомнила и момент своего похищения. Если бы только я успела крикнуть, прежде чем потерять сознание! Леша пришел бы ко мне на помощь, меня бы спасли, а этот психопат уже загорал бы на нарах.
Сердце мое заколотилось, во всем теле была слабость, но каким-то образом я еще жила. Простуда практически сошла на нет. Я все так же сидела на знакомом стуле, зафиксированная в прежнем положении, но на этот раз без повязки на глазах. И еще важное обстоятельство — челюсти тоже не были стянуты скотчем. Ощущение свободы казалось нереальным. Ну и пусть. В моем положении надо учиться радоваться любому послаблению.
Прежде чем открыть глаза, я пошевелила у себя во рту языком. Пока язык напоминал кусок разбухшего мяса, но прежней сухости уже не было. Видимо, невидимка смачивал мне рот водой, пока я спала, возможно, протирал губкой, как делают в больницах. Губы саднили, но в них вернулась жизнь, что уже неплохо.
Наверное, это значит, что пока убивать меня никто не собирается.
Похититель предпринял все эти меры в целях моего спасения… но, разумеется, не для того, чтобы отпустить с миром, а чтобы продлить мучения. Он подвел меня к самой роковой черте, затем явился и выдернул обратно в мир, где есть боль и ужас. Что же дальше?
Я открыла глаза, для чего мне понадобилась вся сила духа, все мужество.
Передо мной была та же кирпичная стена, прямоугольники, проложенные серыми полосками цемента. Почему-то я именно так представляла себе место, куда маньяк отвозит своих жертв, чтобы издеваться над ними.
Я читала много книг и смотрела фильмов на тему похищений. Ужасы, триллеры, детективы про сумасшедших убийц — мне нравилось щекотать нервишки, сидя на диване, и знать, что никакой опасности нет. Наблюдать за страданиями персонажей всегда приятно,
Я попыталась погасить эту волну вопросов, и мне удалось. Я сосредоточилась на том, что вижу перед собой. Нелегкая, однако, задача — суметь сориентироваться. Слишком долго у меня была повязка на глазах.
Тусклый свет, горевший под потолком над моей спиной, был почти ослепляющим, хотя лампочка наверняка не больше сорока ватт. Ладно, глаза привыкнут. Что это?
Я смотрела на стену, не соображая, что там на ней. Какой-то прямоугольный предмет, укрепленный на трех деревянный стойках. Я прикрыла веки, досчитала до пяти, а потом разомкнула снова. Теперь картина прояснилась. Нечто было не на стене, а прямо перед ней. Картонка с надписью.
Лист белой бумаги, прикрепленный кнопками с четырех углов. Надпись…
Надпись? Словно объявление на подъезде.
«Ты просидела здесь пять дней. Я вводил тебе витамины и антибиотики, чтобы ты не умерла».
Никакой подписи и каких-либо комментариев, только голые факты. Я перечитала сообщение несколько раз, выискивая дополнительный смысл в этих фразах. Написаны слова были черные маркером, печатными буквами, наклоненными влево. Безликий почерк — скорее всего, нарочно измененный, чтобы я не смогла понять, кто автор. Но как я пойму, если не знаю этого человека? Или это означает, что меня отпустят?
Я затаила дыхание, застигнутая это мыслью, и во мне опять проснулась надежда. Он написал «чтобы ты не умерла»… Пока ему моя смерть ни к чему — это ясно. Я устало закрыла глаза, приказывая себе думать. Появилась новая информация, которая так была мне нужна раньше. Для чего ему проявлять такую заботу? В голову настойчиво лезло только одно: гораздо приятней измываться над жертвой, когда она способна испытывать страх, боль и отчаяние, чем если она уже просто бесчувственный кусок мяса. Это соображение перебивалось надеждой, что похититель все-таки освободит меня. Я по-прежнему не хотела умирать, я твердо знала — где-то внутри еще теплится живой огонек, оставшийся от моей прежней личности. Видимо, это он до сих пор сопротивлялся очевидной истине и поддерживал во мне силы.
По щекам побежали слезы. Как прежде. Я смотрела на надпись. «Пять дней». Удивительно, что я так долго протянула без воды. Без пищи — не так страшно, срок невелик. Без воды сложнее. Впрочем, когда пришел мой похититель, я уже приблизилась к последней грани.
Нужно спокойней воспринимать происходящее, потому что паника лишает сил. Паника провоцирует отчаяние. На сегодня мне ничего не угрожает — я надеялась. Этот человек вылечил меня, он колол мне витамины и какие-то препараты. Очень может быть, что он знаком с медициной, хотя бы на уровне оказания первой помощи. Кто же мой надзиратель? Безмолвный, скрытный, расчетливый, жестокий. Вдруг я его знаю? Эта мысль мне не приходила в голову, и была страшной.