Приход ночи
Шрифт:
— Вы переводите на другую тему, — сказала я. — Я имела в виду совсем другое.
— Ситуацию, похожую на вашу?
— Да.
— Расскажите мне подробно. Вы в состоянии это сделать?
Логинова подалась вперед, точно хотела услышать от меня большой секрет.
От ее волос пахло травяным шампунем. Я почему-то решила, что она блондинка.
— Да. Я сильней, чем кажусь. Я выгляжу побитой собачонкой, попавшей под дождь, но я сильная… Я могу рассказать.
— Конечно, — ответила психолог.
В какой-то момент мне стало так мерзко и тошно,
«нет», давая понять, что разговор лучше закончить побыстрей, но ни с того ни с сего принялась спорить, что-то доказывать. Компенсаторная агрессия.
Самоирония, переходящая в самоуничижение. Мне было наплевать на все эти понятия и умные объяснения, они вызывали во мне дикое раздражение. Мое стремление рушить, не оставляя и камня на камне, отрицать, ниспровергать догмы было всепоглощающим. И что это за сказки о силе? Поза бойцового петуха. Неужели и это тоже часть моего защитного комплекса?
Я сидела и рассказывала Логиновой то же самое, что и врачам и следователю. Было ощущение, что я раздеваюсь, медленно, с чувством, снимаю один предмет одежды за другим, чтобы остаться без всего. Логинова попутно заносила что-то в компьютер и время от времени подавала голос. Да, да. Ясно, ясно. Конечно, конечно. Вопросов она почти не задавала, точно ей все было известно заранее.
Я поняла, что ненавижу Логинову. Она заставила меня обнажиться, разрушила мои защитные укрепления.
— Итак, вы сказали, что боитесь. Вы могли бы определить основную причину страха?
— Не знаю. Всего боюсь. Если вы хотите, чтобы я говорила откровенно…
— Конечно. Не нужно воспринимать меня как врага, который заставляет вас выдавать сокровенные тайны.
Я прикусила нижнюю губу.
— Моего похитителя не поймали. О нем ничего неизвестно. Значит, он может вновь искать встречи со мной.
— Да, этот страх обоснован. Что же следствие?
— Не знаю. Был один, но пока никаких известий.
— Преступник сделал все, чтобы его нельзя было зацепить, — сказала Логинова. — Ему это важно. Вы считаете, подсознательно, что контакт между вами не прервался. Он это тоже понимает — для него это олицетворение его власти.
— Все-таки власть?
— Да. Я понимаю ваш негативизм и агрессию. Это нормально в вашем положении. Никто не любит быть уязвимым, современный человек вынужден жить закрывшись в скорлупе, потому что социальная климат тяжелый и нет надежды, что когда-нибудь он изменится. Если твои защитные оболочки вдруг спадают и ты теряешь собственную анонимность в пестрой массе, это тяжелый удар.
Инстинкт самосохранения включается на полную катушку. Я думаю, что маньяк имел в виду нечто подобное. Он был все время рядом, но оставался невидимкой.
Вы были в его власти. Для его сознания вы до сих пор там, в комнате, и с вами можно сделать
— Он будет меня искать?
— Не знаю. Я не специалист по криминальной психологии, я только могу обрисовать картину в общих чертах.
— Ну как вам кажется?
— Возможно, он отпустил вас не просто так. В этом есть некий смысл. Для чего-то ему было нужно, чтобы вы остались живы.
— То есть, опять меня похитить?
— Трудно сказать. Если этот человек болен, то картина его бреда мне неизвестна, да это и не по моей части. Тут необходим психиатр. В целом… Я могу только предположить, не понимайте, пожалуйста, мои слова буквально, как вердикт. Ваше освобождение может быть частью игры.
Я и сама думала об этом…
— Очередной этап?
— Да…
— Говорите, лучше знать.
— Унизить вас, заставить страдать, причинять боль, держать в напряжении — это одно. Вероятно, он вволю насладился этим, наигрался. Ему нужны были новые ощущения. Маньяки, в большинстве своем, умны и расчетливы, умеют выстраивать стратегию далеко вперед. Но он не мог отпустить вас, не оставив метку, которая бы оставалась на всю жизнь как напоминание, как некий символ власти. Ваши глаза… простите…
— Ничего.
— Он нанес, пожалуй, наиболее болезненный и страшный удар по вам. Лишил вас зрения. Он сделал это с хладнокровием интеллектуала, решающего сложную проблему. С одной стороны, рвение, желание исполнить свое желание во что бы то ни стало, а с другой, неспешность, знание дела, железная рука. Это устрашает больше всего.
— Да, — сказала я почти неслышно.
Я помнила его прикосновения к своей голове и лицу. Хирургические перчатки.
— Он намеренно растоптал ваше достоинство. Раздел, заставил справлять нужду под себя. Этот мужчина, видимо, считает, что женщины заслуживают подобного отношения…
— Что, детские травмы? Неужели так банально?
— Не обязательно. Психические травмы, которые столь любимы фрейдистами, имеют значение лишь в том случае, если человек генетически предрасположен к насильственным и асоциальным формам поведения. Ни одно зерно не прорастает там, где для него нет подходящих условий. Скрытые наследственные нарушения играют важнейшую роль. Особенно тяжелая картина вырисовывается, если человек, страдающий склонностью к садизму, обладает высоким интеллектом, хорошо владеет собой в среде обычных людей, когда он знает и умеет маскироваться. Способность к мимикрии у маньяков бывает просто потрясающей.
Их самообладанию могут позавидовать и самые невозмутимые люди. Когда они видят перед собой цель, которая удовлетворила бы их потребности, они готовы идти на любые жертвы. При этом у них отличное чутье на опасность. Впрочем, вы наверняка это знаете.
— Примерно. Смотрела много фильмов и читала триллеров. Мне другое интересно. Были у него другие женщины? До меня.
— Вполне допускаю. Но это мое частное мнение.
— Не бойтесь, я ничего милиции не скажу, — ответила я, впервые с начала беседы улыбнувшись.