Приход ночи
Шрифт:
Нервишки подлечить никому не помешает. — Психиатр рассмеялся. — Бумажка на столе.
— Спасибо, — сказала я. — А как же быть с глазами?
— Я вижу, что вы, несмотря на некоторые рецидивы, вполне спокойно относитесь к этой травме.
— Я ничего не могу изменить.
— Вы правы. Но я предостерег бы вас от того, чтобы зацикливаться на этом. Вы не в силах ничего изменить. Вы считаете себя виноватой, но это неправда. Представляю ваш разговор с Логиновой на эту тему. Однако я ее поддерживаю. Вы остались живы. Думайте об этом. Это важно. Важнее и быть не может. И для вас, и для вашей близкой подруги.
Я
Через пару минут, пожелав мне всего наилучшего, психиатр ушел. Сказал, что заглянет еще.
Тем же вечером я позвонила Тане. Боялась, что она сошлется на занятость и не будет со мной разговаривать, но ошиблась.
Мы поболтали. Таня была в хорошем настроении. После моего визита, по ее словам, она целый день порхала, почти не касаясь земли. Я ощутила приток тепла и спокойствия. Теперь у меня был человек, на которого можно опереться в любой ситуации. Таня сказала, что ждет, когда я выпишусь. Ей надоело есть свои ужины в одиночестве. Готовить для себя и тупо смотреть в телевизор по вечерам. Скука смертная, добавила Таня, смеясь.
Я ответила, что сама хочу побыстрее убраться из больницы, и чуть не расплакалась. В тот момент мне было очень одиноко. Распрощались мы еще через десять минут. Я решила не говорить Тане, что звонила на свой старый номер, хотя сначала намеревалась и ее попросить сделать пару звонков.
Отвернувшись к стене, я накрылась с головой и стала представлять, как мой похититель стоит в дальнем углу. Он сложил руки на груди. Вместо лица у него — черный провал, источающий невыносимый смрад.
В первые дни я надеялась, что еще находясь в больнице узнаю что-нибудь о маньяке, но мне не повезло. Где-то в глубине души я надеялась на чудо, что милиция поторопится и сделает свою работу на отлично. Примерно через две недели я поняла бессмысленность своих надежд. Что бы Гмызин там ни говорил, я для них только очередная жертва «тяжелой криминальной обстановки», безликие имя и фамилия в отчетах. Никого из мужчин, кто вел мое дело, не тронула по-настоящему эта история. Конечно, с их точки зрения, они сталкиваются каждодневно с гораздо более жесткими проявлениями насилия, рядом с которыми бледнеет мой случай, однако эта правда меня ничуть не успокаивала. Почему люди, призванные защищать и восстанавливать справедливость, делают свое дело так формально? В конечном итоге я поняла, что все жертвы подобных преступлений задаются этими вопросами. Это естественно. В той же степени как заверения органов следствия, что «они делают все от них зависящее». Никогда ничего не изменится. Как говорится, такова жизнь.
Последние десять дней я провела в больнице страдая от безделья. Таня приезжала еще пять раз. Я замечала по ее голосу, что она устала, но держалась молодцом, всячески старясь меня ободрить. Меня так и тянуло спросить, кем же она работает, если иной раз еле ворочает языком от усталости. Я убедила себя, что это не мое дело. Если Таня захочет, она расскажет сама.
Врач разрешал мне прогуливаться
Я чувствовала, что на меня смотрят всякий раз, когда я появляюсь в курилке.
Ни разу мне не повезло придти сюда одной. И все-таки своего я добилась. Я курила Танины сигареты и наслаждалась этим забытым ощущением. Еще я поняла, что если могу переключаться на такие маленькие бытовые радости, то мое состояние приходит в норму. Конечно, я никогда не буду прежней. Внутри я не смирюсь с тем, что стала слепой. Единственный выход для меня — вооруженное перемирие с правдой. Я признаю ее лишь потому, что не в силах ничего поправить.
Я не переставала думать о похитителе. Он стал моей навязчивой идеей, хотя страх перед его новым появлением стал не таким сильным. Образ маньяка отходил в зону теней, туда, где живут потерявшие актуальность впечатления и воспоминания, но не исчезал. Этот тип ходит по каким-то улицам, общается с какими-то людьми, ест, пьет, его официальная жизнь течет по проторенному руслу, омывая все те же берега. Может быть, у него есть семья и дети, которые ничего не знают. Жена готовит ему завтраки и ужины, а коллеги по работе считают, что он просто отличный компанейский парень (свой в доску).
Думая об этом, я приходила в ярость. Ярость помогала мне чувствовать себя лучше. Мне надоело бояться. Нечто подобное я испытывала и в плену, но сейчас это было сильней во сто крат. Я хотела увидеть его. Заглянуть ему в глаза и посмотреть, что скрывается за ними. Накануне выписки мне приснился сон: каким-то образом я отыскала его логово и пришла туда, одержимая мыслью совершить возмездия. Только я, обезумевшая кукла, возвращающая долги. Мне хорошо видно его перекошенное лицо — убийца не понимает, почему я вижу, и кричит…
Утром я не могла вспомнить, кто же именно это был. Спустя время я вспомнила свой сон.
Глава восемнадцатая
Таня сделала то, о чем я даже не догадывалась и чего не было в моих мыслях. Поговорила с врачом насчет глазных протезов, узнала, где их достать и каких они бывают разновидностей. Она сказала, что закажет такие, какие мне понравятся. И, вероятно, придется съездить на примерку. Я расхохоталась, хотя на самом деле была до смерти испугана. Не могла себе представить, как вставляю и вынимаю протезы, мою, кладу в стакан с водой. Меня затошнило и я попросила Таню опустить подробности и пока ничего не рассказывать.
— Хорошо, — ответила она. — Позже обсудим.
— И ты заранее о них подумала, да? — Я с трудом выговорила эту фразу.
— Пришлось, подруга. Да ничего страшного. Ты будешь в темных очках ходить, никто не увидит этих стекляшек, не волнуйся. Они больше для безопасности. Лучше всего… ну, понимаешь, чтобы веки не висели, да и грязь чтобы не скапливалась.
Я подняла руку в знак того, что больше ничего не желаю слышать. Повязку сняли три дня назад, теперь я носила очки, привезенные Таней, такие, что закрывали боковой обзор. Никто не мог заглянуть за них и увидеть, что вместо глаз у меня висят сморщенные веки.