Приход ночи

Тихомиров Артем Юрьевич

— Я ни в чем тебя не обвиняю. Все равно ничего не исправить, — сказала я. — В этом есть свои плюсы. «Мозговое видение», — добавила я тихо.

— Что?

— Да так, ерунда.

Мы помолчали. Бомж сопел и оглядывался по сторонам.

— Так, значит, ты не видишь меня сейчас?

— Нет.

— Жаль.

— Это не происходит по желанию.

Как мои «включения», подумала я. Вынув пачку сигарет, вытащила из нее две и протянула остальное бомжу вместе со сторублевкой.

— Спасибо.

Он взял, посмотрел на подарок, спрятал

все это в карман.

— Ты его найдешь. Он не так уж и далеко, — произнес бомж и, повернувшись, зашагал через покрытый снегом газон.

Я не знала, что сказать. Я чувствовала гнев и обиду, они буквально рвали меня на части. Нельзя сказать, что я зря проделала весь этот путь, но результата меня не удовлетворил. Можно было догнать бродягу и вытрясти из него правду. Что он мне только что сказал? Видел ли он мое будущее за секунду до своего ухода? Это несправедливо. Я тоже хочу знать. Это касается меня, моей жизни.

Мне на кого было выплеснуть свои эмоции. Понимая, что нахожусь на грани истерики, я отправилась обратным путем. Надо побыстрее попасть домой.

Спрятаться, подумать, проанализировать ситуацию. А сейчас — убраться с вражеской территории. Я шагала, не используя палку, и некоторые прохожие смотрели на меня и удивлялись. Их физиономии пролетали мимо меня, точно бессмысленные безжизненные маски призраков. Я шла, не замечая, что начинаю задыхаться. Холодный воздух словно застревал где-то на полпути к легким и давил мне на горло.

«Ты его найдешь. Он не так уж и далеко». Потрясающее утешение для жертвы. Одно дело думать, что маньяк бродит где-то рядом, другое — когда тебе скажут: вот, смотри, он здесь. Я этого не выдержу! Дойдя до светофора, я остановилась. Мое тело превратилось в одно большое пульсирующее сердце.

Зазвонил телефон. Я не обратила на нее внимания, сосредоточившись на том, чтобы не упасть посреди тротуара. За секунду до того я увидела перед глазами оранжевую вспышку, следом за которой опять заболела голова. Мне пришлось сесть на край скамейки, и только тогда я смогла ответить на звонок.

Это оказался Леша. Я вообще забыла о его существовании.

— Как твои дела, привет, — сказал он.

— Не знаю, ты не очень вовремя.

Еще одна вспышка, которую сопровождают оранжевые сполохи. Боковое видение сузилось еще сильней. Мне почудилось, что я вижу себя со стороны: сижу на скамейке, сгорбившись, и прижимаю трубку к уху. Завороженная этим видением, я замолчала. Я словно поднималась вверх на какой-то лебедке, и в какой-то миг меня пронял страх, что я продолжу вот так подниматься, пока не исчезну, не растворюсь в пасмурном небе.

— Люда!

Леша повторил мое имя, наверное, раз пять. Он слышал, как гудит улица, и понимал, что я на связи, но почему-то не произношу ни слова. Его голос заставил видение исчезнуть.

— Слушаю. Неполадки на линии. — Какая ерунда! У меня, наверное, нервный срыв. Что делать?

— Ты когда свободна? Я решил, что так много времени прошло.

Мне хочется тебя увидеть. Очень!

— Не имею понятия.

— Люда, ты что спишь, что ли? Что у тебя за голос. Как будто не твой.

— Мой, нормальный.

— Ты на улице? Я слышу.

— Ну, на улице, ну и что?

— Надо встретиться!

— Зачем? — крикнула я.

— Ну как? — Леша удивился. Видимо, рассчитывал, что я выпрыгну из трусиков сразу, как только это услышу. Какой же он идиот! — Ты… нужна мне.

Мы тогда очень хорошо провели время.

— А потом меня похитили и вырезали глаза, — сказала я.

— Так не я же виноват.

— Я откуда это знаю?

Странно, этот вопрос я задала подсознательно. С чего бы вдруг? Не знаю, что там накопала милиция на Лешу — ничего, судя по всему, — но ведь это легко и просто объяснить: Леша пошел за мной к подъезду. Пока я шла, стараясь не упасть в темноте, у него было время открыть заранее припасенную бутылочку с хлороформом, а потом нагнать меня у крыльца. Дело двух минут, пользуясь темнотой, отволочь мое тело в багажник машины и поехать. Никто не видел Лешу в это время. Он сказал следователям, что был в дороге. Этого бы хватило, чтобы привезти меня в какой-то дом, привязать и уехать.

— Люда, меня уже пропесочили по первое число, — сказал Леша, рассердившись. Когда он это делал, его голос поднимался к фальцету.

Появлялась гнусавость, которую я ненавидела. Внезапно эта ненависть разрослась до таких размеров, что перекинулась на весь образ Леши. Я поняла, что мне омерзительно даже вспоминать, как его тело лежало на моем, как склеивалась от пота наша кожа. Его сперма на моем животе.

— Люда, — сказал он.

— Отстань от меня.

— Почему ты так вдруг? Я ничего не делал тебе. Это очень плохо, скверно, что ты попала в такую ситуацию. Но я-то ничего не могу изменить…

Почему-то я вспомнила один из фильмов, которые смотрела, привязанная к стулу.

— Да, ты не можешь.

— И не надо ко мне так относиться, будто я враг народа…

— Ты много о себе думаешь…

Он вздохнул в трубке, это был вздох ярости. Я чувствовала, как Леша злится.

У него были возможности похитить меня, но не было мотивов. Вот в чем закавыка. Иначе бы его давно взяли под стражу. Да и обыск ничего не дал.

— Ровно столько думаю, сколько могу себе позволить. То есть, ты думаешь, что это я?

— Не надо говорить ерунду всякую. Если я не бегу со всех ног к тебе в объятия, это ничего не значит. Тогда могло бы быть что-то, а сейчас уже нет.

— Почему?

— Ты заводишь старую песню, Леша. Мы это проходили сто раз.

— Не сто раз. И я до сих пор не понимаю, почему ты ушла впервые, тогда…

— Не понимаешь? Тогда я не объясню. Может, и поэтому тоже — ты видишь только себя, заботишься только о себе, балуешь только себя. И любишь только себя в себе.

— Что?

Тут я, кажется, переборщила.