Прилив
Шрифт:
— Замолчи, — сказал я. И вновь стал целовать ее.
У Дервлы был восхитительный язык. Ее руки обвивали мою шею, а дыхание обдавало жаром ухо. У нее уже были настоящие груди. С тех пор мне никогда не приходилось держать в руках что-нибудь подобное.
Кто-то причитал в темно-зеленой чаще. Голос, высокий и неистовый, был знаком по Картхистоуну. Дервла отпрянула.
— Он умер, — причитал голос. — О Господи, он убился!
— Замолчи, — сказал кто-то другой, более сдержанный.
Это был Мерфи — секретарь дяди Джеймса.
— Мисс Дервла! — позвал он с воркованием расчетливого голубя. — Майкл! Вы
Дервла оправила свою кофточку. Она выглядела порозовевшей и возбужденной, хотя и не так сильно, как я. Мерфи неожиданно появился из чащи. На нем была черная лента.
— Плохие новости, — сказал он. — Ваш дядя Джеймс упал с велосипеда. Он мертв, упокой, Господи, его душу!
— О! — вскричала Дервла и залилась слезами.
Сведя факты воедино, я понял, что дядя Джеймс напился виски и из прихоти решил проветрить свои мозги велосипедной прогулкой. Виляя по лесу, он врезался прямо в грузовик, перевозивший крупный рогатый скот, и скончался на месте.
Я был потрясен и ощущал торжественность, которая, в свою очередь, вела к унынию. Дело в том, что дядя Джеймс завещал сотворить приводящий в замешательство ритуал своих похорон, поручив мне в нем ведущую роль.
Родственники толпились в деревенском доме, шепчась о происках нечистого: это ж надо, два брата скончались чуть ли не одновременно. Мне казалось, что я задыхаюсь. Виски было выпито, торжественные речи — произнесены. Похороны назначили на вторник.
Во вторник утром в дом явился печальный поверенный из Уиклоу. Я сидел в столовой и слышал, как он сообщил моей матери, что отец оставил мне десять тысяч фунтов «в мое непосредственное пользование», с тем, чтобы никто из членов семьи не советовал мне, как их потратить.
Матери он завещал дом в Картхистоуне и рукопись книги «Наследники Гранье», «которая, — писал отец, — обеспечит ее старость».
Камин был пуст. Пепел уже перекочевал в мусорное ведро. Да и книга, несомненно, была весьма скверной.
Мать выглядела желтовато-бледной, как старая слоновая кость.
— А остальные деньги? — спросила она.
Поверенный кашлянул.
— Остальных денег всего триста один фунт, — сообщил он.
Наступила долгая гнетущая тишина. После чего мать посмотрела на меня сверху вниз и сказала, словно в том была моя вина:
— Я снимаю с себя всякую ответственность за тебя. Уходи в большой дом. Одному Богу известно: два тирана скончались. Я больше не потерплю здесь таковых.
Я ушел. И слонялся по Картхистоун-стрит. У протестантской церкви была толчея, которую «Дунгарван лидер» обычно определял как «представительную публику и огромное стечение народа». Похоже, я лишился семьи. Мне было пятнадцать, и я ненавидел все семьи.
Зазвонил церковный колокол. Толпа зашевелилась в ожидании. Я пробрался через нее вперед, где черный автомобиль, урча, привез кузин в покойницкую. Мы вошли в церковь. Дервла была там, во всем черном, она не обратила на меня никакого внимания. Мы прошли к передним скамьям. Они стояли поперек, сиденьями друг к другу, расставленные так предшествующими поколениями Сэвиджей, жаждавших проникнуться религиозностью. Моя мать отводила от меня свои побелевшие от завистливой ярости глаза. Я хотел сказать ей что-нибудь, но понимал: она не станет слушать.
В дальней стороне церкви, в южном ее трансепте [15] ,
Вереница молитв, и вот уже носильщики подняли гроб и понесли его в склеп. За ним следовала семья и секретарь Мерфи. Он нес черный саквояж того типа, что используют старомодные доктора.
Носильщики поставили гроб на уступ. Мерфи вытащил из черного саквояжа виски Джеймсона. Он содрал фольгу и поставил бутылку возле гроба, а рядом с ней — стакан, в котором находился ключ с биркой. На ней было начертано: «Склеп».
15
Трансепт — в европейской церковной архитектуре — поперечный неф или несколько нефов готического стиля, пересекающих продольный объем здания в крестообразный.
Дядя Джеймс страшился возможности быть похороненным заживо.
Что-то происходило со мной. Словно бы голова моя наполнилась чем-то, что поднималось и плыло через мрачную гнетущую толпу, через сгнившие гробы, через весь этот чертовски глупый фарс, которым был и сам дядя Джеймс — глава чертовски глупого фарса рода Сэвиджей. Для них существовал лишь один способ приобрести известность.
Я засмеялся.
Хохот разнесся по склепу, словно стайка попугаев. Слезы хлынули из моих глаз. Стояла зловещая тишина и от этого было еще смешнее.
Пошатываясь и оглушительно хохоча, я вышел в церковь, прошел вдоль нефа, сквозь запах скверно высушенных церковных похоронных принадлежностей. Сел на чей-то велосипед, стоявший возле «Круискин Лаун». Мне пришлось еще переменить несколько автобусов и пересесть на поезд, чтобы добраться до поверенного в Уиклоу. Там я вступил во владение тремя тысячами фунтов в банкнотах, а чек на остальные семь тысяч выслал матери. Потом сел на корабль, отправляющийся в Вест-Индию.
Мне было пятнадцать, я все оставил в прошлом и не собирался когда-либо позволить кому-нибудь вновь сделать меня жалким бедняком.
Меня разбудил телефон. За окном гудела набережная, а свет, что наполнял комнату после обеда, казался более приятным, нежели после завтрака.
Я соскочил с кровати и схватил трубку. Во рту было мерзко. В трубке спросили:
— Кто это?
Голос мужской. Официальный.
Я назвал себя.
— Полиция, — представился он.
— Что?!
— Я посылаю к вам сотрудника, — сообщил голос. — Никуда не отлучайтесь.
— А, — протянул я.
На том конце провода повесили трубку.
Я забрался под душ. Боль не утихала. Синяки на моем лице спали, но не настолько, чтобы стало возможным побриться. Я отыскал чистое белье и раздобыл чашку кофе.
На лестнице послышались шаги. Вошел человек в куртке, широких брюках и кроссовках. У него была круглая голова, шарообразность которой подчеркивала стрижка черных волос «ежиком». Выражение лица жесткое, непроницаемое.
— Джонзак, — представился он. — Из полиции.
Мы уселись за стол, покрытый красной клеенкой. У Джонзака были неприветливые карие глаза, которые шныряли по комнате с таким видом, словно им уже приходилось видеть подобные места прежде и они были о них не слишком высокого мнения.