Прилив
Шрифт:
Подразумевалось, что в школе меня обучают игре на фортепьяно. Учитель музыки быстро отбросил всякие попытки сделать из меня второго Шопена, но уроки были оплачены, и потому он часто коротал учебное время, с энтузиазмом наяривая буги-вуги. Я тоже прилагал некоторые усилия в этом направлении и реализовывал их на фортепьяно в гимнастическом зале. А потому, когда дядя Джеймс находился вне пределов слышимости, я наигрывал Смита и Уоллера на расстроенном рояле голубой комнаты, где, согласно легенде, госпожа Александер сочинила «Жизнь чудесна и полна надежд».
Я
— Ваш дядя спрашивает: не посетите ли вы его в верхнем этаже замка?
Помещение это представляло собой большую круглую комнату на втором этаже серой каменной башни. Поднимаясь по ступенькам, я почувствовал какой-то странный запах: фимиама, чеснока и раскаленных пряностей. Я повернул тяжелую круглую ручку двери и вошел.
В комнате горел камин. Воздух был удушливо горячим и клубящимся от дыма двух жаровен. Дядя Джеймс сидел у стола перед камином. Поверх его редких белокуро-седых завитков красовалась феска. Стол был завален книгами. Дядя удостоил меня взглядом.
— Добро пожаловать, — сказал он.
Его близко посаженные глаза смахивали на бледно-голубые люстры.
— Добро пожаловать в Египет, — повторил дядя. — Тебя зовут Ахмет. Подай мне завтрак.
На одной из жаровен стояла сковорода. Я прошел по турецкому ковру и взял ее.
— Постой! — закричал дядя. — Сперва выпусти рубашку из брюк.
— Что?!
— Египетские крестьяне называются как феллахи, — пояснил дядя. — Они носят свои рубашки навыпуск, невежественный ты мальчишка. Это их характерная особенность. Мои семейные обязанности не позволяют мне отлучиться и потому я вынужден путешествовать мысленно. Итак, Ахмет, подай мне tiffin.
— Что? — переспросил я. Насколько мне было известно, «tiffin» — слово индийское, а не египетское.
— Рубашку навыпуск!
Я вытащил рубашку из брюк. Дядя таращил на меня свои голубые глаза, пока я размещал блюдо из жаровни между схемой египетских пирамид и краткой биографией предка, который модернизировал водопровод Александрии.
— Ты должен называть меня «эфенди».
— Эфенди.
— Ты подаешь мне завтрак.
Я поднял глаза. В дверях стояла Дервла. Ее рот был прикрыт рукой. Глаза лукаво блестели, вся видимая часть лица раскраснелась от смеха.
— Скажи: tiffin, эфенди, — настаивал дядя.
«Моя рубашка, — подумал я. — И Дервла наблюдает меня в эдаком виде! Милый Боже, пожалуйста, забери меня отсюда!»
— Говори же, — упорствовал дядя. — Ну!
Я попробовал, но у меня ничего не вышло. И дядины вопли потрясли каменные своды башни. Я хотел было крикнуть, чтобы он заткнулся, поутих, перестал вести себя как сумасшедший. Но дядя Джеймс являлся главой рода, непосредственно ответственным
— Вот ваш tiffin, эфенди, — наконец выдавил я.
В дверях раздалось презрительное фырканье. Дервла ушла. Дядя Джеймс приступил к трапезе, я глазами скользил по объемам египетских пирамид.
Униженный, я вылетел из комнаты, заправил рубашку в брюки, сел на велосипед и порулил через бесхозный лес домой, подальше от разваливающегося замка.
Удалившись, я позволил себе возроптать. «Тоже мне, фараон нашелся, — размышлял я. — Считает себя фараоном, моих родителей — придворными, а меня — рабом». Я ненавидел всю эту компанию с чистой, бескомпромиссной страстью тринадцатилетнего подростка.
Я вновь воззрился на папки с документами. Ознакомившись с ними, я понял, почему Тибо просил Бьянку утаить их от ока судебного исполнителя. Там были документы, устанавливающие или подтверждающие права на что-то, пара банковских книжек и сертификат страховки агентства «Джотто». Последний был выдан на яхту, носящей название «Аркансьель». Две недели назад Тибо застраховал ее на двести тысяч долларов и уплатил вперед ежемесячный взнос.
Покупная цена «Аркансьеля» была сто двадцать тысяч фунтов стерлингов плюс-минус десятифунтовый банкнот. Из них Тибо уплатил мне восемьдесят. Это означало, что он имел бы даже небольшой навар в случае какой-либо трагедии, к примеру, если бы яхта пошла глубоко-глубоко на дно оттого, что кто-то произвел творческую сварку кингстона.
«Постой, — укорил я себя. — Тибо Леду — твой старый Друг, а не какой-нибудь грек-судовладелец, пытающийся вернуть свои платежи».
Я аж вспотел. И вновь уставился в окно, на мигающие буи. Голова трещала. Однажды в гонке «Бауле-Дакар» с шедшей впереди яхты упал за борт Джеми Арбатиот. Он, вероятно, не продержался бы в воде и двух часов, но Тибо спас его, проплыв шестьдесят миль вне своего курса, потеряв на этом двенадцать часов и в результате проиграв гонку, к негодованию своего спонсора. Я хорошо помню, как Тибо, с головной болью от ослепительного блеска на воде тропического солнца, метался туда-сюда, высматривая среди волн темную точку и видя лишь солнечные отблески. А когда мы наконец повернули и направились на юг, я увидел иной блеск: слез крушения надежд на лице Тибо.
А сейчас Мик Сэвидж пытался убедить себя, что этот самый Тибо готов разрешить свои финансовые затруднения, отправив на дно двух старинных друзей.
В этом не могло быть и грана правды.
Я сидел, ожидая, когда успокоится сердце и обсохнут вспотевшие ладони. Обретя душевное равновесие, я позвонил в Англию, своему секретарю Мэри.
— Я уже пыталась связаться с вами, — сообщила она.
— Я был на месте.
— Вероятно. У нас тут затруднения с телефоном.
— Ты раскопала наряды?