Прилив
Шрифт:
Я поднялся. Патрон не шевельнулся. Лицо его было скверного синюшного оттенка. От него разило коньяком. Губы разошлись в какой-то ухмылке, один из зубов был сломан.
Мне припомнился вкус металла и джина.
Я оттащил Фьюлла в тень. На лотке стоял телефон. Я заказал два такси: одно — для меня и патрона, другое — чтобы использовать водителя в качестве свидетеля. Патрон застонал, его вырвало прямо на кафель. Удостоверившись, что он в состоянии дышать, я вернулся в кладовую у совещательной комнаты и забрал магнитофон с винного стеллажа. После чего побежал к пустой шахте лифта и сбросил вниз мешки с цементом,
Служебный лифт поднялся быстро, и я втащил в него патрона. К тому времени, как мы спустились вниз, такси уже ожидали на площади.
— В госпиталь, — сказал я.
— В Безье?
— Едем.
Я приказал второму таксисту следовать за нами, и мы отправились в путь.
До Безье было более сорока миль. Патрон в забытьи лежал в углу заднего сиденья, его глубоко запавшие глаза были закрыты. Убедившись, что нас не преследуют, я попросил водителя остановиться у магазина самообслуживания. Здесь я отпустил второе такси и купил четыре бутылки минеральной воды «виши». Затем залпом выпил три четверти бутылки, а остатками промыл глаза, не обращая внимания на окрики таксиста, волновавшегося за обивку салона. После чего начал тоненькой струйкой вливать воду в патрона.
Он кашлянул, брызнул слюной и открыл глаза.
— Мы направляемся в госпиталь, — сказал я.
— Мои таблетки, — прохрипел он и похлопал себя по карману.
Я дал ему две таблетки. Фьюлла вдруг показался очень старым.
— Они влили в меня бутылку коньяку, — поведал он. — И оставили на выступе.
Патрон заплакал, слезы струились по лунному ландшафту его щек.
— Все хорошо, — сказал я.
— Завтра... Артур говорил мне... Они спускают на воду «Лауру», — пробормотал Фьюлла. — Осмотри дальний эллинг на верфи.
Таблетки пошли ему на пользу: внешний вид патрона улучшился. В госпитале его погрузили на каталку и увезли.
— Теперь в Сен-Жан? — спросил таксист.
— Оставьте меня здесь, — сказал я.
Он высадил меня у госпиталя. Я отправился в город, отыскал пивную, съел бифштекс и выпил полбутылки бургундского. После чего зашел в магазин радиотоваров с высокой точностью воспроизведения, помахал там своей кредитной карточкой и приобрел двухкассетный магнитофон. С таким багажом я и появился в дешевой гостинице.
В номере я вытащил из кармана кассету с записью разговора Фьюлла и Креспи. Затем сунул ее в левое гнездо магнитофона, в правое установил купленную в том же магазине кассету с песнями Шарля Азнавура, предварительно сняв с нее защиту записи, и нажал кнопку «дублирование». Разговор Креспи с Фьюлла слегка затирался голосом Азнавура. Закончив, я вынул оригинальную кассету, позвонил в круглосуточную курьерскую службу и сразу же отправил оригинал Мэри Эллен, приложив записку с просьбой передать его Джастину с указанием лиц, чьи голоса там звучат. После чего расправился еще с одним бифштексом, купил дешевую камеру и пленку и взял напрокат машину. Затем отыскал в телефонном справочнике инспекторов по обследованию судов.
В Сен-Жане таких было двое. Один — Шарль Жемалар. Его имя мне ни о чем не говорило. Другой — Марсель Боннар.
Протокол обследования «Поиссон де Аврил», лежавший в
Я лег в постель и провалился в сон подобно мешку с цементом, упавшему в шахту лифта.
Поднявшись в шесть часов, я выехал на автостраду и направился на запад. Когда я обогнул лагуну и нырнул в высотки на окраине Сен-Жана, солнце уже поднялось и его раскаленный докрасна шар плавал над серой вуалью дымки.
На улицах было тихо, разве что несколько человек с заспанными лицами пробирались меж стройплощадками к пекарням. Я направился прямо к «ле Диг».
В рассветных лучах солнца белели фасады зданий. Я свернул на дорогу, ведущую в их тылы, и нырнут в пустыню из бетонных коробок и строительных лесов.
Вслед за рассветным затишьем начал подниматься ветер. Он был достаточно силен, чтобы хлопать длинным транспарантом на крыше верфи «Палмиер».
Они уже сменили текст. Сегодня на транспаранте было начертано: «Жур дю лансеман кап». Перед эллингом стояли фургоны, кружили люди, собиралась толпа. Большие двери были открыты. Там, внутри, блестел в ранних утренних тенях длинный тощий корпус судна. Яхта для Кубка Америки.
Я смотрел на слип, где два дня назад находилась «Лаура».
Слип был пуст, а «Лаура», будто лебедь, сидела на воде у бона для крупных яхт.
Я развернулся, поставил машину за одной из бетонных коробок и пешком вернулся к огороженной территории. Утренний воздух, свежий и чистый, не мог рассеять витающее над верфью «Палмиер» зловоние черновых работ.
«Осмотри дальний эллинг». Должно быть, это важно. Патрон едва мог дышать, но все же напрягся, чтобы сказать мне это. С пересохшим ртом и опустив голову, я шаркающей походкой направился к воротам. Охранник не пропускал там группу фотокорреспондентов, кучку наблюдателей и компанию квалифицированно выглядящих людей в красных спецовках с капюшонами и с надписью «Лансеман кап — ле Диг» на рукавах. В глубине спорил со стайкой репортеров и телевизионных бригад другой охранник. Он уже взмок от пота. Сунув руки в карманы, я прогулочным шагом двинулся через ворота.
Я напрягся, ожидая окрика, уже первые звуки которого означали бы конец для меня и Фрэнки. Но его не последовало. Я продолжал идти, следуя указателю «Бытовой корпус», а затем в лабиринт меньших эллингов, расположенных сбоку от основного ангара.
Люди здесь работали всю ночь. Из-за угла доносилось металлическое эхо голосов и грохот воды по кафелю. В «Бытовом корпусе» принимали освежающий душ.
Я прошел в душевую. Все кабины были заняты. Над скамейкой висели четыре красных комбинезона. Я схватил тот, что выглядел побольше размером, выскочил наружу и влез в него.
Костюм оказался слишком коротким и широким, но обеспечивал маскировку. Я пошел вдоль стенки эллинга. Позади, в душевых, кто-то пронзительно закричал, но крик этот потонул во взрыве хохота. На верфи «Палмиер» был день приема гостей. Натянув капюшон на голову, я скользнул в дверь в рифленой металлической стене.
Я очутился в односкатной пристройке к основному эллингу. Там был верстак и красная дверь с надписью «Опасно для жизни!» — видимо, склад краски. За ней высились полки, на которых стояли банки со смолой и лигатурой. Я прошел в дальний конец пристройки.