Прилив
Шрифт:
Дальний эллинг был большим и низким. Он выглядел как своего рода отстойник, где был собран весь потенциально годный ко вторичному использованию хлам. Любая верфь имеет такой мусоросборник. Здесь стояли ящики с лебедками, пластиковый мусорный ящик, полный медных клемм, штабель пиломатериалов. По внешней стороне штабеля проходил желоб филенки. Вид у пиломатериалов был неважный. Полировка имела отколы и зазубрины, как если бы панели демонтировались в спешке. Но цвет был красновато-золотой, с крупными контурами волокна.
Я оттянул верхний слой облицовки. За ним находился второй, а за вторым — третий. И так вплоть до самой стены.
Панели облицовки смотрелись бы прекрасно, на каком бы судне ни исхитрилась установить их экономная администрация верфи «Палмиер». Я совершенно точно знал, как они выглядели, поскольку видел некоторые из них прежде: в передних каютах «Лауры». Остальные, видимо, были сняты с каюты владельца и ванных комнат. Когда я последний раз видел панели на борту, их демонтаж уже шел. Вот почему дверь была заперта. Я достал из кармана фотоаппарат и сфотографировал весь эллинг. Затем натянул капюшон, подхватил для камуфляжа жестянку с краской и вышел из эллинга в ослепительно белый утренний свет — часы показывали девять.
Со времени моего приезда толпа у ворот существенно выросла. Кто-то подвесил поперек них несколько вымпелов. Маленькие флажки плескались на горячем пыльном ветру. Там стояли две телевизионные бригады. За неимением лучшего они направили свои объективы на меня: эдакая орясина в нескладно сидящем комбинезоне и с торчащей из-под капюшона рыжей щетиной, празднотопающая в направлении набережной. Вот уж повеселятся телезрители! Вы, непосвященные, наверное, думаете, что мир парусного спорта — это солнечный загар да гонки? Но он все еще сводится к человеку с обнаженными лодыжками и ведерком краски. Есть вещи, которые неизменны.
Как некоторые способы кражи денег.
Я прошаркал на сверкающий бетон набережной и поднялся на палубу «Лауры». Настил был старым, но местами недавно отшлифованным, для приличного вида. Законопаченные смолой швы оказались более сухими и подверженными растрескиванию, чем можно было ожидать от суперяхты, оцененной в два миллиона долларов. На шлюпбалках висел четырнадцатифутовый накачиваемый воздухом «Зодиак». Я подергал люки — они были все заперты. Кроме одного палубного светового люка. Приблизив губы к отверстию, я крикнул:
— Есть здесь кто-нибудь?
Тишина. Через световой люк я мог видеть облицовку, медную аргандову лампу и широкодонный графин на полке скрипкообразной формы рядом с книгами в сафьяновых переплетах. Меня все же мучила неуверенность. Что, если я неправильно понял?
Был лишь один способ проверить это. Я оттянул световой люк и спрыгнул вниз на стол, минуя вазу с цветами. Кто-то убрал дезинфицирующее средство, но слабый запах его все же можно было уловить за сильным ароматом цветов жасмина. С минуту я постоял, стирая следы на столе от моих пыльных ботинок и стараясь не чихнуть.
Я стоял в мягком отсвете графина, мои ноги утопали в расстеленном на полу ковре, а нос был наполнен
Запах цветов.
Он был насыщенным и мускусным, с легким оттенком запаха гниющего жасмина, А за ним угадывалось иное разложение. Не гниющая плоть, а затхлость того рода, что ощущается в доме, простоявшем герметично опечатанным сотню лет. Цветы были предназначены завуалировать ее.
Там находилась дверь, ведущая вперед. Я подергал ручку — дверь оказалась заперта. Она, конечно же, была заперта.
Замок представлял собой некий недоступный предмет, выполненный из меди. О таких штуковинах я знал все. И потому забрался на стол, дотянулся до палубы и спустил вниз банку с краской. Ее проволочная ручка снялась легко. Я изогнул ее конец под нужными углами и вставил в замочную скважину. В замке щелкнуло: раз, два, три. Я повернул ручку и открыл дверь.
В нос пахнуло, словно из склепа. Я вошел. Когда я прошлый раз осматривал яхту, здесь был обшитый панелями коридор с открытыми элегантными каютами: по две с каждой стороны.
Но кто-то потрудился здесь отверткой. Сейчас лишь лучи света вливались через четыре бортовых иллюминатора. И больше абсолютно ничего не было. Весь интерьер оказался демонтированным, до самого корпуса.
Точнее, до того, что осталось от изношенного корпуса.
Я находился как бы во чреве кита. С обеих сторон простирались великолепные реброподобные кривые шпангоута. Ручеек грязной трюмной воды в опрокинутой стрелке свода основания киля отражал свет бортовых иллюминаторов.
Я положил руку на шпангоут. Горбыль сосны четыре на шесть. Его поверхность покрывали трещины, расходящиеся лучами, как на оконном стекле. Она крошилась, словно сухой торт.
Отражения были волнообразными из-за кривых неровностей обшивки. А причина последнего заключалась в том, что металлические болты и заклепки, фиксирующие обшивку на ребрах, подверглись коррозии и расширили отверстия, через которые они проходили, ослабив крепеж и позволив обшивке изогнуться. Потому-то и вода струилась внутрь, а пустоты за роскошной панельной обшивкой зарастали гнилью, споры которой размножались и кишели во влажном воздухе, стремительно наполняя его сильным специфическим запахом плодящейся сыпучей трухи. «Лаура» оказалась не столько суперяхтой достоинством в два миллиона долларов, сколько грудой отсыревших дров, тянувшей разве что на пару тысяч фунтов стерлингов.
Существовала лишь одна причина, по которой эту кучу дров покрыли слоем свежей краски: получить на нее страховой полис как на суперяхту и выйти в открытое море.
И потопить судно.
Я подхватил жестянку с краской и шагнул назад в открытую дверь, предвкушая, как позвоню господину Марселю Боннару и как долго буду говорить с ним.
Что-то звякнуло на корме. Я похолодел. Послышались шаги и веселые голоса. Кто-то у люка попросил у кого-то еще ключ. Мне был знаком этот голос. Он принадлежал Бобби, бутылочному блондину, вливавшему мне в горло джин на боне «Королевской флотилии».