Приманка
Шрифт:
– Куда ведет улица?
– К лавке ювелира.
– Зачем вы идете туда?
– Продать свою корону.
– Почему вы ее продаете?
– Чтобы купить каноэ.
– Для чего оно вам?
– Чтобы вернуться в Китай.
– Да, да! – раздраженно перебивает их психиатр. – У нее получается бегло, признаю, но беглая бессмыслица. Наша приманка должна знать, что делает.
– Ты можешь научить ее этой роли, – замечает Фрэнк.
Клэр нарушает воцарившееся молчание.
– Эй-эй! – восклицает она. – Погодите минутку. Чего ради
– Гражданский долг? – рычит Фрэнк. Не получив ответа, продолжает: – Тогда за деньги. Будем платить вам жалованье детектива на протяжении всей операции.
– Мне нужна зеленая карточка, – неторопливо произносит Клэр.
– Этим занимается служба иммиграции…
– Зеленая карточка и жалованье. Вот моя цена.
– Позвольте прервать ваши переговоры всего на секунду, – говорит доктор Лейхтман. – Зеленой карточки не будет, так как не будет никакой операции.
Оба поворачиваются к ней, психиатр отвечает им из-за стола упорным взглядом.
– Об этом не может быть и речи.
Глава одиннадцатая
Конни Лейхтман долгое время упорно смотрит на Клэр, потом закуривает сигарету.
– Расскажите о своей семье, – просит она, выпуская дым.
Девять часов следующего утра. Доктор Лейхтман неохотно объяснила Клэр свои намерения. Она должна проникнуть в ее сознание, покопаться там, проверить, насколько Клэр тверда.
– Разумеется, если вы не согласитесь на гипноз, – сказала она чуть мечтательно. – В таком случае мы бы очень быстро покончили с этим.
– Нет, – ответила Клэр. Она еще не знала, насколько можно доверять этой женщине-психиатру.
– Расскажите о своей семье, – повторяет доктор Лейхтман.
– Родители развелись, когда мне было четыре года, – спокойно начинает Клэр. – Мать пыталась заботиться обо мне, но не справилась, поэтому я поехала жить к отцу в Лондон.
– Но оказались там не ко двору?
– Мы некоторое время жили вместе, – бормочет Клэр.
Психиатр ждет.
– Да, не ко двору. Я не… Мачеха не могла ужиться со мной.
– Межличностный конфликт.
– Он был бы межличностным. – В голосе Клэр впервые звучит гневная нотка. – Будь она личностью.
Доктор Лейхтман делает какую-то запись.
– И вас отдали на попечение, – произносит она. – У вас были приемные родители.
– Люди, которые заботились обо мне за плату. Я жила, как в отеле, только не могла выписаться.
– Понимаю.
– Что вы понимаете?
Доктор Лейхтман пропускает это мимо ушей.
– И тогда вы открыли для себя актерскую игру.
Клэр усмехается:
– Так вот к чему вы клоните? Я была недовольна своей жизнью, поэтому стала делать вид, что веду какую-то другую. Все ясно.
– Ну? Так это было?
– Нет. Я открыла то, что у меня хорошо получалось, только и всего.
– Талант, который наверняка поощряли приемные родители.
– Нет,
Доктор Лейхтман делает еще одну запись.
– Но вам удалось получить направление в театральную школу.
– Да, когда мне было двенадцать лет.
– Расскажите об этом.
– Я получила направление в театральную школу, когда мне было двенадцать лет, – повторяет Клэр. – Все. Рассказала.
– Нет, не рассказали, – мягко возражает доктор Лейхтман.
И пережидает ее молчание.
– Я любила эту школу, – говорит наконец Клэр. – Больше, чем все мои приемные семьи. Вам хочется услышать этот вздор? Школа походила на обычную, только в ней учили актерскому мастерству. Технике речи, движению, танцам, даже сценическому бою. У нее была хорошая репутация. Агенты, ведавшие подбором исполнительского состава, использовали нас, когда были нужны юные артисты.
– И вы были звездной ученицей.
– Думаете?
Психиатр достает из папки пачку факсов. Клэр узнает заголовок на верхнем. Ее рецензии. Должно быть, доктору Лейхтман пришлось потрудиться, чтобы получить их за одну ночь.
– «Клэр Роденберг. Замечательный дебют в роли Алисы в Стране чудес», – читает доктор Лейхтман. – Вот еще: «Эту постановку превосходно оживляла чарующая игра Клэр Роденберг, вне всякого сомнения восходящей звезды». «Восхитительная игра Клэр Роденберг», «Отважная и сексуальная Дездемона, которую блестяще явила нам Клэр Роденберг, озаряет сцену». «На одну из ярких эпизодических ролей Бертолуччи взял юную английскую актрису Клэр Роденберг, о которой, как утверждают знающие люди, мы вскоре услышим еще многое». Почему этого не случилось, Клэр?
– Чего не случилось?
– Почему мы не услышали о вас еще многого? – Она кладет факсы на стол. – Вы были на пороге большого успеха, однако бросили все и приехали сюда, где никто вас не знает. Почему?
– Я не первая из актрис приехала в Америку.
– О, если бы вы отправились в Голливуд и постарались блеснуть там, я бы поняла. Но вы приехали не в поисках славы, так ведь? Тут что-то другое.
– Я провела в театральной школе десять лет. На каникулах другие уезжали в Европу, в Австралию, а я бегала на пробы и просмотры. Почему у меня не возникло желания путешествовать? Возможно, через несколько месяцев я буду в Мехико или в Сиднее.
– Возможно.
Снова молчание.
– Вы осуждаете меня за то, что я бежала от чего-то?
– А это так? – парирует психиатр.
Молчание затягивается. Когда Клэр начинает говорить, голос у нее тихий, взгляд сосредоточен на чем-то за плечом Лейхтман.
– Понимаю, к чему вы клоните. Работа приманкой. Вы… в общем, не обязательно быть психиатром, чтобы понять, в чем тут дело. Я переигрываю историю своего детства, так ведь? Нахожу мужчин, предающих жен, как отец предал мою мать, и наказываю их за это. За то, что никто никогда не любил Клэр Роденберг.