Примета

Ваншенкин Константин Яковлевич

ПЕРЕД ОХОТОЙ

Пока опять валокордин Себе охотник капал в ложку, Зайчишка бедненький один Сменил проверенную лежку. Не торопясь, рассвет возник Над ярославскими снегами. Старухин рыжий воротник Еще был хитрый и с ногами. Густого леса полоса Внезапно оказалась ближе. Тогда охотник свистнул пса, И взял ружье, и встал на лыжи.

ЗАЯЦ

Как он взвился на юру Свечкой

близкою!.. Что там выше кенгуру Австралийское. Три прыжка, и весь в снегу. Сыплет блестками, Оглянувшись на бегу За березками: Дескать, чешем каждый раз Здорово. Ведь собаки-то у вас — С борова! Дескать, что же так глядим Косо-то? Редко все еще едим Досыта!

ДВОР НОЧЬЮ

Полночь. Тишина. Мир кругом велик. На стекле окна Сильный лунный блик. В темноте двора Видится давно Белого ведра Цинковое дно. Светом зажжены Лунной полосы Грабли у стены, Лезвие косы. И горят из мглы Посреди двора Полотно пилы, Лопасть топора.

ПРИМЕТА

Оказала милость Путникам ты — Приостановилась: Ведра пусты. А другая — с полным, Щедрым ведром… Мы вас позже вспомним Тоже добром

«Дни мелькают, а очнешься вдруг…»

Дни мелькают, а очнешься вдруг — Не укусишь локоть. Я смотрю на отдаленный луг, Где пасется лошадь. Пусть слова мои в себя вберут Весь сарказм и едкость. Здесь она как слон или верблюд — Вот какая редкость. Нынче воз, что лошадью влеком, Даже видеть дико. Ну, и если кто-нибудь верхом — Это вовсе диво. …Табуны несчетные бегут. Молодая ржет кобыла… Неужели этот гуд Человечество забыло? Я смотрю на лошадиный хвост, Этот бедный веер, Что не входит ни в единый ГОСТ. А я ГОСТам верил.

РЕТОРТА

Реторта! — племенная Кобыла из кобыл. Мчит, ветры приминая, А он стоит как был — В оглобельках, понурый, С репейником в хвосте. Подергивая шкурой, Здесь, на восьмой версте. А эта — с племзавода. Горячая — вперед! И с первого захода Препятствие берет. Живя своим уставом,— Как молния в грозу, Мелькнет в его усталом. Слезящемся глазу.

«После дождичка в четверг…»

После дождичка в четверг — Тьма опят и сыроежек. Но

смотрю не вниз, а вверх, Где сверканье высей свежих. Где такая синева Над намокшими стволами, Что стремлюсь туда сперва С благодарными словами.

«Было спокойно за низким окном…»

Было спокойно за низким окном, Зелено очень. Но почему-то он был на ином Сосредоточен. Лишь мимоходом журналы листал. Двигались блики. Гладил рукой шестигранный кристалл Выбранной книги. Мягкая лампа за правым плечом У изголовья. Но он не думал уже ни о чем, Кроме здоровья. Вот как заклинило нынче его Резко и туго. И не осталось уже ничего, Кроме недуга.

«Зря память этого боится…»

Зря память этого боится… Пусть перекрашен твой фасад, Я узнаю тебя, больница. Я здесь лежал семь лет назад. Жизнь, может быть, не так сурова, И, тоже помня о былом, Придет пора очнуться снова Цветущим кленом иль щеглом. Взглянув на бывшее жилище, Сказать без всяческих досад: Я узнаю тебя, кладбище. Я здесь лежал сто лет назад.

«Просторы без конца…»

Просторы без конца Завещаны от чистой Души — самой отчизной И радуют сердца. В разрывах синевы Суровыми отцами Подарены… А сами Что сделаете вы?

ДВА ПОКОЛЕНИЯ

Юность у вас Оставляла по-разному след. Но не угас Тот, почти одинаковый, свет. Ах, как порой Друг на друга походят лицом Сын пожилой Со своим моложавым отцом.

«Кавалерист-девица…»

«Кавалерист-девица» — Так Пушкин написал О Дуровой… Дымится В снегу ночной вокзал. В глазах луна двоится. Осколков слышен свист. Артиллерист-девица, Пилот или связист. …«Кавалерист-девица» — В былое настежь дверь… Но карьерист-девица Заметнее теперь.

САНАТОРНО-КУРОРТНАЯ КАРТА

Пора ходить с нее с одной — Такая карта. На сердце словно шов сварной, След от инфаркта. Да и снаружи есть следы — И до, и позже. От окружающей среды Рубцы по коже. Прошел врачей, теперь остынь. Вот это сетка! — В любой графе своя латынь, Своя пометка. Вся эта мелкая цифирь Как на двухверстке… И здесь уже иная ширь Иной разверстки.