Примета

Ваншенкин Константин Яковлевич

ЗАМЕНА СПЕКТАКЛЯ

Шел по Москве, и насвистывал что-то, и около Сводной афиши, ее изучая, затих. Вместо «Богатой невесты» пойдет «Трехгрошовая опера». Вместо «Разбойников» будет «Святая святых». Странное дело. Какая нелепая вывеска, Та, что спектакли сметает со сцен и с арен. Если объявлена ранее «Ночь после выпуска»,— «Шесть старых дев и один лишь мужчина» годятся ль взамен? Вы объясните, куда ж это все-таки движется? Сняли премьеру, внезапно другой заменя… В плане издательском есть моя скромная книжица,— Кем же и чем же небрежно заменят меня?

ЧТО

НУЖНО АКТЕРУ

Чужою жить судьбой, Но быть самим собой. И дикцию иметь — Чтоб рокотала медь, Но чтоб расслышал зал, Что шепотом сказал. Владеть своим лицом, Крутиться колесом. Всегда уметь опять Соперника обнять. Как истый лицедей, Гнать бодро лошадей. Но не ломать рессор,— На то есть режиссер. Трудиться — и отнюдь Не мыслить отдохнуть. Знать тысячу ролей… И всё за сто рублей.

СЮЖЕТ

Несчастная Дюймовочка,— Судьба ее крута. Печальная зимовочка У мыши и крота. Сама ошиблась адресом, Пустившись в долгий путь, Или беспечный Андерсен Напутал что-нибудь? Единственно из прихоти На свет их произвел. И сколько тут ни прыгайте, Ужасен произвол.

РЕТРОГРАД

Роща сильно поредела. Жизнь катилась под уклон. Все менялось то и дело. Не менялся только он. Он спокойно, как при нэпе, Рифмовал: «глаза — назад», Или: «степи — лесостепи», Словно тридцать лет назад. И ценил он по старинке, Не страшась худой молвы, Пуговицы на ширинке, А не молнию, как вы.

ТАПЕР

Один тапер Знал прочно свое место И вдруг допер, Что может стать маэстро. Что враз возрос, Едва ль не до упора, Всеобщий спрос На бедного тапера. Вокруг него Поэты и певицы. Ну, кто кого? Нельзя ли потесниться? Тут он вкусил, Что истинная мода Превыше сил, Но много слаще меда. Как вниз кирпич На голову упавший, Так этот к и ч, В другую жизнь попавший, Не дует в ус И не приемлет спора… Храните вкус От вашего тапера.

ТРАДИЦИЯ

…И, несмотря на зоркость глаз, Порой бывала ты незрячей. Ведь и «Онегина» в тот раз Ты посчитала неудачей. Традиция, как ты строга! Сядь отдохнуть на подоконник. Когда Моне писал стога, Ты думала, что он дальтоник.

СОСЕД

«Привет!.,» Подошел. Говорит. Ну, все. У него это с детства. Наверное, бледен мой вид: Попался —

и некуда деться. Боялся его неспроста. Я вижу, как движутся губы, И вьются слова изо рта — Толчками, как паста из тубы. А мысли достойны вполне, Звучащие звонко и пусто… И сдержанно блещут во мне Мои зачехленные чувства.

В ПЕРЕРЫВЕ

Приятный равнодушный малый, Взгляд ни на ком не задержав, Прошел походкой чуть усталой,— Старик, хотя и моложав. Как умудрился годы эти Прожить — едва не до одра — И никому на целом свете Ни зла не сделать, ни добра?..

КНИГА ПРО МЕНЯ

Срок путевки составлял двадцать шесть дней. Комната отдельная, письменный стол. Он довольно быстро привыкал к ней И смотрел в окошко на качавшийся ствол. Он книги писал за двадцать четыре дня — В день приезда и день отъезда он отдыхал,— Такую же книгу он сочинил про меня, А читатель распалился во весь накал: «Константин Яковлевич, он же Вас не прочел, Ничего он не знает про Ваши стихи!..» А я слушал густое гудение пчел, А я думал спокойно: это все пустяки. Он в своем деле большой мастак. Я его, конечно, не виню ничуть. Главное, что сам я пишу не так. И живу не так, В этом, собственно, суть.

ДЯТЕЛ

На фонарном бетонном столбе Примостился нечаянный дятел. Щелкнул клювом по серой трубе,— Видно, вправду немножечко спятил. Разумеется, нет червяка. Прыгнул выше — и там его нету. А ведь был все былые века, Населяя собою планету. Не смущайся, что здесь его нет, Где над крышей высокое небо. Все испробуй на вкус н на цвет, Даже выглядя явно нелепо.

ПИАНИСТ

Отвергая хулу и навет, Жизнь во всех проявлениях славишь, Сам к роялю прикован навек,— Пальцы лишь продолжение клавиш. Подавая к вниманию знак, В зал заполненный входит натура. Как над полем густой березняк — Пальцев гибкая клавиатура.

«Сделаешься, парень, дальнозорок…»

«Сделаешься, парень, дальнозорок, Будешь в нетерпении с утра Метров за сто двадцать — за сто сорок Различать трамваев номера…» Продолжалась долгая работа, Нацеплял для чтения очкн И писал, захлебываясь, что-то, А порою рвал это в клочки. Словом, не был труд его обыден… Снова за окном уже светло. Что там дальнозорок! Дальновиден Стал с годами — столько их прошло.

«Часы должны ходить…»

Часы должны ходить, А не стоять без дела. Их нужно заводить Почти что до предела. А жизнь идет сама — Тик-так! — без подзавода. Вот лето, вот зима, Глядишь — еще полгода. Так мы вперед идем, И годы не помеха. Вот лес, и сад, и дом… Глядишь — еще полвека.