Принц Лестат
Шрифт:
– Это все ты сделал! – восклицала она. Они говорили на древнем наречии, но я улавливал образы. Неужели, спрашивала она, это он сжег приют в Боливии? Он, да? А побоище в Перу? А другие пожарища? Неужели это тоже его работа? Все-все? Пора ему уже во всем признаться! Пора наконец вести себя достойно!
Я улавливал вспышки его мыслей. В минуту смятения разум его открывался подобно спелому плоду: огонь, крики, искаженные страданием лица. Хаймана терзал острый приступ вины.
А потом у меня в голове возникло плохо замаскированное
Нет!
Хайман умолял Маарет понять, что он сам не знает, что совершил. «Я не убивал Эрика! Только не его! Я не помню. Он был уже мертв, когда я нашел его тело!»
Она не верила.
– Убей меня! – внезапно взвыл он.
Я подбирался все ближе и ближе.
– Это ты, ты убил Эрика? Ты это сделал!
Эрик. Эрик был с Маарет двадцать лет назад, когда пробудилась Акаша. Эрик сидел за столом совета вместе со всеми нами, когда мы бросили Акаше вызов и противостояли ей. Я никогда не знал его близко и не встречал с тех пор. Маэл, как я знал, погиб в Нью-Йорке, хотя даже не очень знаю, как это получилось. Он вышел на солнце на ступенях собора Святого Патрика, но это само по себе еще не должно было его убить. Но Эрик? Я и понятия не имел.
– Все кончено! – кричал Хайман. – Я не стану продолжать. Делай со мной то, что должна сделать. Давай же! – Он стенал, как плакальщик на похоронах. – Мои странствия в этом мире окончены!
Я вновь увидел вулкан.
Пакайя! Так назывался вулкан. Образ этот исходил от нее, а не от него. Хайман даже не знал, о чем она думает.
Я продолжал пробираться сквозь джунгли, стараясь двигаться как можно медленнее и тише. Однако Маарет и Хайман были настолько поглощены этим мучительным разговором, что не обращали внимания.
Наконец я вышел к черной стальной сетке огромного ограждения и сквозь густую завесу зеленой листвы смутно различил их обоих в просторном освещенном помещении – Маарет обнимала Хаймана, а он закрывал лицо ладонями. Маарет рыдала, в рыданиях ее пробивались глубокие и надрывные извечно-женские нотки, как у безутешной молоденькой девушки.
Отступив на шаг назад, она вытерла глаза тыльной стороной рук – совсем детский жест. А потом подняла голову и увидела меня.
Над огромным огороженным пространством разнесся звонкий чистый голос:
– Лестат, уходи! Уходи. Тебе опасно тут находиться.
– Я не трону его! – простонал Хайман. – Я бы ни за что не причинил вреда ни ему, ни кому другому по собственной воле.
Он вглядывался в листву, стараясь тоже увидеть меня. Думаю, он ко мне и обращался.
– Маарет, я должен поговорить с тобой! Я не хочу уходить, не побеседовав с тобой.
Молчание.
– Маарет, ты же знаешь, как обстоят дела. Я должен поговорить с тобой – и сам по себе, и от лица всех остальных. Пожалуйста, впусти меня!
– Я не хочу никого видеть! – вскричала она. – Неужели не понимаешь? Зачем ты меня преследуешь?
Внезапно
Мысленный Дар.
Я сопротивлялся, боролся изо всех сил, но был совершенно беспомощен. Удар отшвырнул меня на много сотен ярдов. Я летел, пробивая спиной толщу зарослей, пока наконец меня не впечатало в широкий красный ствол какого-то гигантского дерева. Оглушенный, я сполз и распростерся среди исполинских корней.
Меня отбросило, верно, на добрую милю. Отсюда я даже не видел огни укрытия Маарет. И ничего не слышал.
Я попытался подняться, но подлесок оказался настолько густ, что возможно было лишь ползти ползком или подняться к проему в джунглях, окружавшему тусклую заводь. Большую ее часть затягивала пенистая пленка тины, но кое-где в воде отражались ослепительно яркие звезды – точно осколки серебристого стекла.
Вдоль берегов кольцом выстроился ряд сырых выщербленных камней. Похоже, тут потрудились чьи-то руки – человека ли, бессмертного ли.
Тучи насекомых роились вокруг, жужжали над ухом, но не кусались. Падая, я разодрал щеку, но царапина, разумеется, уже почти затянулась. Москиты пикировали на кровь, но тут же шарахались в сторону, движимые природным инстинктом.
Я сел на самый большой валун и задумался, что же делать дальше. Не оставалось сомнений: Маарет не позволит мне приблизиться к ней. Но чему я только что был свидетелем? Что это значит?
Закрыв глаза, я прислушался, но различал вокруг лишь голоса ненасытных, прожорливых джунглей.
К моей спине вдруг легонько прижалось что-то живое. Я встрепенулся. На плечо мне легла чья-то рука, меня обволокло облачко сладкого аромата – травы, цветы и апельсинов, сильный, пьянящий запах. Вдруг повеяло счастьем, но ощущение это исходило откуда-то извне. Я знал: противиться этой руке совершенно бесполезно.
Медленно повернувшись, я посмотрел на длинные белые пальцы, а потом выше – в лицо Мекаре.
Бледно-голубые глаза были невинны, кожа сияла во тьме подобно мрамору. На лице – отсутствующее, дремотное выражение, безмятежная нежность. Ни тени зла.
Лишь слабейший телепатический всплеск – мой образ. Я из одного рок-видео, сделанных много лет назад. Танцую и пою, пою о нас. Вот и все, исчезло.
Я пытался уловить хоть искру интеллекта, но тщетно. Ровно такие приятные, располагающие лица бывают у несчастных смертных дурачков, чей мозг погиб давно и безвозвратно. Казалось, и невинность, и любопытство на ее лице – лишь случайное, природное выражение, не более того. Губы у нее были оттенка розовой морской раковины. Длинная розовая хламида была расшита золотом, среди узоров сверкали бриллианты и аметисты.