Принц-странник
Шрифт:
Она не все поняла и, засмеявшись, прижала его руку к своему маленькому тельцу, чтобы показать, как сильно его любит.
Он в ответ крепко обнял сестру. Как это замечательно быть с кем-то одной плоти и крови. Повторится ли вновь такая встреча, будет ли когда-нибудь вся семья в сборе, в этом он сильно сомневался. Он был еще мальчиком, но вместе с отцом участвовал в бою и знал, что события развиваются не в их пользу. Тихий, даже робкий, он предпочитал общество женщин, но не таких надменных, как его кузина мадемуазель де Монпансье, ему нравились девушки более безыскусные, в первую очередь те, которым он сам нравился, а он нравился,
Особенную робость принц испытывал здесь, во Франции, потому что знал, что над его французским произношением смеются. Чарлз первый был готов посмеяться над своим ужасным акцентом и никогда не пытался строить из себя человека более образованного, чем есть на самом деле, но все же он был слишком юн и слишком неуверен в себе, чтобы спокойно воспринимать иронические намеки в свой адрес. Он ни на минуту не забывал, что является наследником без престола и зыбкость будущего заставляла его быть особенно осторожным.
Тем более чудесно было находиться в обществе нежной и привязанной к нему крохи-сестренки, хрупкой, необыкновенно хорошенькой девочки с живыми, умными глазами Стюартов. До чего же хорошо иметь семью, решил Чарлз.
Чтобы побыть в обществе сестры, он убежал от своего компаньона и кузена принца Руперта, который отменно говорил по-французски и слыл отличным воякой, несмотря на поражение при Марстонской пустоши; убежал от матери с ее нескончаемыми жалобами и наставлениями о том, что ему следует ухаживать за кузиной, мадемуазель Монпансье.
– Я люблю тебя, сестренка, – шептал он, – и люблю гораздо сильнее, чем эту заносчивую мадемуазель.
– Чарлз, – пролепетала малышка, подергав его за волосы и убедившись, что кудри как заколдованные ложатся на прежнее место, – ты останешься со мной, Чарлз?
– Мне скоро придется уехать, Минетта.
– Нет! Минетта говорить» нет «! Он коснулся ее щеки.
– Что же, приказы Минетты надлежит выполнять!
Леди Далкейт вышла, оставив их двоих. Принц ей очень нравился и ее искренне радовала привязанность брата и сестры. Она подумала: может быть, удастся поговорить с ним о религиозных наставлениях ей? Он ведь знает волю своего отца. Но как пойти против королевы? Как можно сплетничать с принцем о его матери? Мальчик еще слишком юн для таких разговоров. Придется ждать. Если бы знать, что случится дальше?
– Ты был когда-нибудь маленьким? – спросила Генриетта брата, когда они остались одни.
– Да, я был маленьким, и при этом таким некрасивым, что даже мама стыдилась меня. Я был очень напыщенный, поэтому все думали, что я очень умный. Дорогая сестренка, если ты чего-то не знаешь по невежеству, смолчи, и сойдешь за умную. Все сочтут тебя глубокомысленной особой.
Генриетта не понимала, что имел в виду брат, но смеялась вместе с ним, и смех был полон радости. Он говорил с ней так, как не мог говорить с другими. Говорил о юности, об Англии, где когда-то был самой важной особой среди всех маленьких мальчиков, о том, как они играли с братом Джеймсом и сестрой Мэри в прятки: в промозглые, дождливые дни – в огромных залах Гэмптон Корта и Уайтхолла, а в хорошую погоду – в дворцовых садах, где прятались среди деревьев и незаметно крались друг за другом по аллеям аккуратно постриженных тисов. А больше всего на свете он любил смотреть на корабли, плывущие по реке, и, по его словам, целыми часами валялся на траве в Гринвиче,
– Но, Минетта, ты же ничего не понимаешь в этих вещах, а я как дурак говорю и говорю с тобой, и все потому, что на деле я говорю сам с собой, а это очень глупо. От таких разговоров начинаешь себя жалеть, а жалость к себе – ужасная вещь, Минетта, это меч, погруженный в собственное тело, человек чуть поворачивает лезвие в ране и упивается болью, и это чистой воды безумство.
Он замолчал, потом улыбнулся ей.
– Еще, еще! – закричала принцесса.
– Ах, моя маленькая Минетта, что с нами станется… Каков будет наш конец?
Но не в его натуре было долго пребывать в унынии. Не веря в победу отца, он все-таки смотрел в будущее с беспечностью юноши. Он умел радоваться мгновению, а в данный момент он открыл, что у него замечательная сестренка, и что это так здорово – жить семьей.
– Драгоценная моя Минетта, ведь ты же не говоришь мне о том, что нужно отправляться ухаживать за этой гордячкой мадемуазелью, разве не так? Ты смеешься над моей сентиментальной болтовней, как будто она необычайно остроумна. Не удивительно, что я так люблю тебя, милая моя сестричка!
– Минетта тоже любит Чарлза, – сказала она, обвивая руками его шею.
Потом он рассказал ей о мистере Фосетте, который учил его и брата Джеймса стрельбе из лука. В голове промелькнули воспоминания об учителе французского, об учителе чистописания, о наставнике, заставлявшем его читать букварь, вспомнил он и о матери, душившей его своей привязанностью и ежечасно напоминавшей о важности и значительности его положения.» Никогда не забывай, Чарлз, что однажды тебе суждено стать королем Англии. Тебе надлежит быть таким же великим и славным монархом, как твой отец «.
Принц криво усмехнулся. Назвали бы теперь отца великим и славным королем англичане, делавшие все, чтобы избавиться от него? Наступит ли тот момент, когда они будут приветствовать принца Уэльского Чарлза в качестве своего короля – Карла II Стюарта?
– Бедная мама, – сказал он, – у меня такое чувство, что ей никогда не быть счастливой. Она одно из самых незадачливых созданий в этом мире. Как хорошо, что можно говорить с тобой, сестренка, не таясь, потому что ты слишком мала, чтобы понять.
Он поцеловал ее в волосы.
– Ты прелестна, и я люблю тебя. Ты ведь знаешь, мне гораздо приятнее быть с тобой, чем с самыми прекрасными леди двора, или с королем и королевой, или с мамой… в общем, со всеми.
Чтобы позабавить ее, он рассказал о деревяшке, которую всегда брал с собой в постель в ее возрасте.
– Напрасно они старались отобрать ее у меня, потому что я ни за что на свете не расстался бы с нею. Я любил свою деревянную палку и, признаюсь, хранил ее как сокровище, пока однажды ее не забрали у меня силой. Тут я понял, что давно вырос из таких игр. Когда-нибудь, Минетта, я расскажу тебе еще кое-что. Я расскажу о забаве, которая у нас была с братом и сестрой, и о том, как мы думали, что будем вечно смеяться и играть в игры, а потом внезапно стали взрослыми, все в один день. Им было тяжелее пережить это – ведь они моложе меня; Мэри – на год, Джеймс – на четыре, а маленькая Элизабет – на целых пять. Я был старшим, Генри был совсем еще ребенком, а маленькая Минетта даже не числилась в нашем семействе, потому что еще не появилась на свет.