Пришелец

Волков Александр А.

— Я не думаю, я — знаю, — отчетливо повторил падре, не отводя от огня тяжелого неподвижного взгляда, — а что вы так встрепенулись, командор?.. Не верите?.. Вам, как всегда, нужны доказательства?..

— Нет-нет, этого вполне достаточно, — поспешно перебил Норман, хлопнув по сморщенному мешочку и выбив из него облачко сверкающей янтарной пыли.

— Так в чем же тогда дело?

— В том, что мне вдруг показалось, что я где-то уже слышал эту фразу…

— Ничего удивительного, — меланхолически отметил падре, — мне иногда приходит в голову мысль,

что все ценное и достойное быть произнесенным человеческими устами уже давно сказано при тех или иных обстоятельствах…

— Да-да, — взволнованно прервал его Норман, — и нет ничего нового под луной, и в одну реку нельзя войти дважды, и так далее — слыхали!.. Но я говорю не о человеческих устах, — тихим шепотом добавил он.

— Не о человеческих? — с несколько наигранным интересом переспросил падре. — Это любопытно!.. А о… чьих же в таком случае?..

— Ну, об этих двоих, помните?.. — сбивчиво забормотал Норман. — Там, в лагере, ночью…

— А разве они о чем-то говорили? — подчеркнуто сухо спросил падре.

— Не то чтобы говорили, — заволновался вдруг Норман, — но в то же время как будто и говорили… Во всяком случае, потом я часто вспоминал тех двоих и словно слышал в собственной голове тихий посвистывающий говорок, причем один из них говорил на грубом гардарском, а другой — на изящной латыни, которую я понимал дай Бог на треть…

— Вы слишком много курите в последнее время, командор, — мягко перебил падре, — причем, как я успел заметить, экономя табак, подмешиваете в него изрядные порции всякой всячины, воздействие коей на человеческий мозг может быть весьма неожиданным…

— Оставьте этот лазаретный тон, падре, — с досадой воскликнул Норман, — а то вы еще скажете, что и те двое нам с вами просто пригрезились!.. Вроде тех святых, что являются всяким полоумным кликушам при жатве конопли!

— Нет-нет, Боже упаси! — взмахнул руками падре. — Но в то же время я бы не стал спешить с окончательными выводами относительно природы представшего нам явления…

Норман хотел еще что-то возразить, но, наткнувшись на твердый, непроницаемый взгляд священника, понял, что это бессмысленно. Так что на этом разговор оборвался, и оба легли спать, расстелив на сухом песке между бревнами конские попоны и прикрыв лица несколькими слоями ветхой истрепавшейся кисеи.

— А вы, падре, бывалый человек, — сказал как-то Норман, глядя, как загорелый исхудавший священник ловко управляется с тяжелым кормовым веслом, направляя плот в узкую пологую стремнину посреди речного завала.

— Жизнь всему научит, — сдержанно ответил падре, наваливаясь на грубо стесанный румпель и зорко всматриваясь в прибрежные заросли.

— Похоже, что она нашла в вас способного ученика…

— В этой школе отметок не ставят, командор, — усмехнулся падре, глядя на узкий висячий мостик, концы которого терялись в густых кронах и корявых сучьях по обоим берегам.

— Что это? — спросил Норман, когда плот проскочил стремнину и очутился под плывущим в небе мостом, составленным из коротких жердей, плотно перевязанных

лианами.

— Не знаю, — ответил падре, — на карте этот мост не указан…

— Странно, — покачал головой Норман, — до сих пор наш шелковый путеводитель был точен, как память старого ростовщика…

— Я предлагаю пристать к берегу и постараться выяснить, в чем дело, — сказал падре, — потому что слепое блуждание в этих краях равносильно смерти.

Пристать решили чуть ниже по течению, найдя пологий спуск и высмотрев относительно чистое пространство между подмытыми и поваленными ветром деревьями. Когда падре и Норман шестами вогнали плот в тихую, покрытую серебристой ряской заводь, над водой вдруг показалась мохнатая, облепленная то ли водорослями, то ли волосами голова, странно похожая на человеческую. Но едва ошалевший Норман успел выхватить из-за пояса пистолет, как голова скрылась, а по мелкой ряске со страшной силой хлопнул раздвоенный чешуйчатый хвост, погнав навстречу плоту крупную шелестящую волну.

— Что за чертовщина!.. — дрожащими губами выругался Норман, заталкивая за кушак граненый ствол пистолета.

— Я полагаю, что это одна из жертв хапалемура, — спокойно сказал падре, — постепенное перерождение в результате укуса и последующего действия ферментов, занесенных с кровью предыдущей жертвы…

— Да, припоминаю, вы говорили, — пробормотал Норман, — но я не мог себе представить, что это так ужасно…

— Этому существу, я думаю, уже все равно, оно вполне приспособилось к жизни в воде, и это спасло его от неминуемой гибели, обычно настигающей жертвы такого кровосмешения на самых ранних стадиях перерождения… — продолжал объяснять падре, перескочив на упавший в воду ствол и затягивая узел швартового вокруг толстого корявого сука. — И если я о чем-то сожалею, то лишь о том, что мы не смогли добыть этот великолепный экземпляр!..

— Как?!. — воскликнул Норман. — Вам жаль, что я не успел сгоряча всадить пулю в это, быть может, единственное в своем роде существо?..

— Оно все равно погибнет, не оставив потомства… — сказал падре.

— И слава тебе Господи!.. Слава тебе, Господи!.. — согласно забормотали оба гардара, сидя посреди плота и мелкими щепотками крестя неподвижную воду и влажный сумеречный воздух.

— Нам, к сожалению, все равно никто не поверит, — продолжал падре, когда они с Норманом ненадолго покинули плот, оставив его на попечение своих до смерти перепуганных спутников.

— Даже если мы все трое согласно заявим, что вместе с вами наблюдали это необычное существо?.. — спросил Норман.

— Где заявим?.. Кому заявим? — с грустной усмешкой перебил падре. — О, если бы вы знали, сколько подобных свидетельств мне приходилось выслушивать по долгу службы!.. Кого мне только не описывали: сладкоголосых сирен, морских ангелов, сутками парящих над мачтами блуждающих кораблей и бросающих умирающим морякам горсти небесной манны… Мне даже показывали весьма искусно записанные партитуры и давали пробовать солоноватые белесые крупинки…