Прислуга
Шрифт:
— Ох… — Прикрыв глаза, чувствую, как возбуждение спадает. — Ох.
— Но я позвонила, чтобы сказать, что это отличная идея. Однако опубликовать такой материал невозможно.
— А что, если…
— Евгения, с кем ты там разговариваешь? — раздается мамин голос.
Она пытается приоткрыть дверь, но я резко захлопываю ее и, прикрыв трубку, успеваю прошипеть:
— Я говорю с Хилли, мама…
— В кладовке? Ты ведешь себя как подросток…
— А впрочем… Полагаю, я могла бы почитать ваши материалы.
— Правда? Ой, миссис Штайн…
— Я не сказала, что согласна. Делайте свои интервью, а там посмотрим, будет ли результат стоить судебных преследований.
Я издаю целый ряд невнятных звуков, прежде чем в состоянии произнести:
— Благодарю вас, миссис Штайн. Не могу выразить, насколько ценна для меня ваша помощь.
— Пока благодарить не за что. Если нужно будет со мной связаться, звоните Рут, моему секретарю.
И связь прерывается.
В среду в бридж-клуб Элизабет я прихватываю старую сумку. Красную. Уродливую. Но сегодня она необходима.
Это единственная сумка, в которую помещаются письма Мисс Мирны. Кожа потрескалась и потерлась, толстая лямка оставляет коричневый след на белой блузке. Это садовая сумка бабушки Клэр. Она носила в ней садовые инструменты, и дно все еще усыпано семечками подсолнуха. Сумка мне совершенно не идет, но это неважно.
— Две недели, — встречает меня Хилли, поднимая два пальца вверх, — и он приедет.
Она улыбается, мне остается только улыбнуться в ответ.
— Сейчас вернусь, — бросаю я и проскальзываю в кухню со своим баулом.
Эйбилин, как обычно, стоит около раковины. Прошла неделя с тех пор, как я приезжала к ней.
— Добрый день, — тихо произносит она.
Даже по ее позе заметно, как ей неловко и страшно, что я вновь примусь просить о помощи в работе над книгой. Вытаскиваю из сумки несколько писем, и Эйбилин немного успокаивается, настороженно приподнятые плечи опускаются. Я читаю вопрос о пятнах плесени, она тем временем готовит чай, наливает в стакан, пробует. Добавляет сахару в кувшин.
— Да, пока не позабыла, у меня есть ответ на вопрос о пятнах пота. Минни говорит, пусть намажет их майонезом. — Эйбилин выжимает в чай половинку лимона. — А после вышвырнет непутевого мужа за дверь. — Помешивает, пробует. — Минни не слишком ласкова с мужиками.
— Спасибо, я обязательно это запишу, — отвечаю я, а потом как можно более непринужденно вынимаю из сумки конверт. — Да, вот еще. Я должна отдать вам это.
Эйбилин вновь вся сжимается.
— Что там? — спрашивает она, не протягивая руки.
— За вашу помощь. Я откладывала по пять долларов за каждую статью. Здесь тридцать пять долларов.
Эйбилин поспешно отводит глаза:
— Нет, спасибо, мэм.
— Пожалуйста, возьмите, вы их заработали.
Из столовой доносится звук отодвигаемых стульев, голос Элизабет.
— Прошу вас, мисс Скитер. Мисс
— Ей незачем об этом знать.
Эйбилин внимательно смотрит на меня. Глаза усталые. Я знаю, о чем она сейчас думает.
— Я ведь уже говорила. Простите, но я не могу помочь вам с этой книжкой, мисс Скитер.
Кладу конверт на стол, понимая, что совершила чудовищную ошибку.
— Пожалуйста. Найдите другую цветную служанку. Помоложе. Кого-нибудь… другого.
— Но я ни с кем больше не знакома настолько близко. — Чуть не сказала «дружна», но все же я не настолько наивна. Прекрасно понимаю, что мы вовсе не друзья.
В дверь просовывается голова Хилли:
— Ну же, Скитер, я уже сдаю, — и исчезает.
— Умоляю, — говорит Эйбилин. — Заберите деньги, пока мисс Лифолт не увидела.
Смущенно киваю и заталкиваю конверт обратно в сумку. Похоже, отношения между нами окончательно испорчены. Она решила, что это взятка, дабы вынудить ее дать мне интервью. Взятка под видом благодарности и признательности. Я ведь изначально собиралась дать ей денег, ждала удобного случая, но действительно сегодняшний день выбрала обдуманно. И окончательно напугала ее.
— Дорогая, только попробуй. Оно стоит одиннадцать долларов. Должно подействовать.
Мама загнала меня в угол кухни. Затравленно кошусь на дверь, ведущую в коридор, потом на дверь черного хода. Мама подходит ближе, эта штука у нее в руках, а я вдруг замечаю, какие тонкие у нее запястья, какие хрупкие руки, с трудом удерживающие тяжелый серый прибор. Она толкает меня к стулу, не слишком нежно, надо сказать, и с мерзким хлюпающим звуком выдавливает мне на голову липкое содержимое тюбика. Мамочка уже два дня охотится за мной с чудодейственным средством «Волшебная мягкость и шелковистый блеск».
Двумя руками втирает мазь в мою голову. Надежда в кончиках ее пальцев почти осязаема. Никакой крем не выпрямит мой нос и не уберет лишний фут роста. Не добавит выразительности почти невидимым бровям, не прибавит плоти моим костлявым формам. А зубы у меня и так ровные. Единственное, что она может поправить, — мои волосы.
Мама прикрывает влажную голову пластиковым колпаком. От колпака длинный рукав тянется к прибору.
— Сколько времени это займет, мам?
Она заглядывает в буклет.
— Здесь сказано: «Наденьте чудесную выпрямляющую шапочку, затем включите машину и подождите удивительного…»
— Десять минут? Пятнадцать?
Слышу щелчок, нарастающий гул, затем голову начинает окутывать тепло. Но тут внезапно — поп! Пластиковый рукав вылетает из машинки и начинает трепыхаться, как взбесившийся пожарный шланг. Мама испуганно вскрикивает, хватает его, вновь упускает. В конце концов ей удается поймать и закрепить трубку.
Она облегченно вздыхает, возвращается к буклету: