Прислуга
Шрифт:
— Вы плохо себя чувствуете?
— Не можете принести мне воды?
— Да, мэм. — Иду в кухню, наливаю стакан из-под крана. Наверное, ей и вправду худо, потому что никогда раньше она меня не просила подать что-нибудь.
Но когда я возвращаюсь в спальню, мисс Селии в кровати нет, а дверь в ванную закрыта. Ну и зачем было просить меня тащить воду, если сама собиралась в ванную? Ладно, хоть с глаз убралась. Подбираю с пола штаны мистера Джонни, перебрасываю через плечо. По мне, так эта женщина слишком мало двигается, сидя дома целыми днями. Хорош,
— Вы заболели? — кричу через дверь.
— Я… в порядке.
— Пока вы там, я поменяю простыни.
— Не надо, я хочу, чтобы вы ушли, — отвечает она из-за двери. — Ступайте сегодня домой, Минни.
Не хочу я идти домой. Сегодня вторник, день смены проклятого белья. Если не сделать это сегодня, тогда и среда превратится в день смены проклятого белья.
— А что скажет мистер Джонни, если вернется домой, а повсюду грязища?
— Он сегодня на охоте. Минни, принесите мне телефон… — Голос у нее срывается на плач. — Дотяните сюда провод и прихватите мою записную книжку из кухни.
— Вам нехорошо, мисс Селия?
Она не отвечает, так что просто приношу записную книжку и телефон, стучу в дверь ванной.
— Оставьте его там. — Похоже, мисс Селия рыдает. — А теперь идите домой.
— Но я должна…
— Я сказала, марш домой, Минни!
Отшатываюсь от закрытой двери. Лицо мигом вспыхивает. Мне больно, но не потому, что на меня никогда прежде не орали. Просто на меня не орала раньше мисс Селия.
Утром на Двенадцатом канале Вуди Асап размахивает своими белыми чахлыми ручонками над картой страны. Джексон, штат Миссисипи, замерз, что твой кубик льда. Сначала шел дождь, потом ударил мороз, а потом все покрылось коркой льда толщиной в полдюйма. Ветви деревьев, провода, крыши и навесы провисли под немыслимой тяжестью. Весь мир словно окунули в прозрачную бутылку с шеллаком.
Дети мои прилипли сонными мордашками к радиоприемнику и, как только по радио сказали, что дороги замерзли и школы закрыты, принялись скакать, орать, свистеть, а потом выскочили на улицу в одних пижамах.
— Немедленно вернитесь в дом и обуйтесь! — кричу им вслед. Никто, разумеется, не слушается.
Звоню мисс Селии, сказать, что не могу ехать по льду, и узнать, есть ли у них электричество. Конечно, после того, как она вчера наорала на меня, будто я грязный ниггер из трущоб, не стоило бы о ней беспокоиться.
— Алло? — раздается в трубке.
Сердце так и екает.
— Кто это? Говорите!
Очень осторожно кладу трубку. Наверное, мистер Джонни сегодня тоже не пошел на работу. Не представляю, как он там сейчас дома. Но точно знаю, что даже в собственный выходной день не могу избавиться от страха перед этим мужчиной. Осталось одиннадцать дней. Через одиннадцать дней все закончится.
Прошел день — и все растаяло. Когда я прихожу, мисс Селия уже не в постели. Сидит за кухонным столом, пялится в окно с таким выражением на лице, будто у нее не жизнь, а сущий ад. Глаз не сводит
— Доброе утро, Минни, — говорит она, не глядя на меня.
Но я только молча киваю. Мне нечего ей сказать после того, как она обошлась со мной позавчера.
— Наконец-то мы можем срубить эту мерзость, — говорит мисс Селия.
— Валяйте. Вырубите все под корень.
Как меня, уничтожьте без всякого повода.
Мисс Селия поднимается, подходит к раковине, где я вожусь. Берет меня за руку:
— Простите, что наорала на вас… — А у самой слезы стоят в глазах.
— Хммм.
— Я плохо себя чувствовала, понимаю, что это не оправдание, но мне правда было очень худо… — И тут она начинает рыдать, будто наорать на прислугу — самое страшное, что она в жизни сделала.
— Да ладно вам, — бурчу я. — Не о чем тут убиваться.
А потом она вдруг крепко меня обнимает, и мне приходится похлопать ее по спине и даже погладить.
— Давайте-ка присядем, — говорю. — Я приготовлю вам кофе.
Что уж там, когда со здоровьем непорядок, мы все становимся раздражительными.
К утру понедельника листья на мимозе почернели, будто их обожгло, а не заморозило. Захожу в кухню с намерением напомнить, сколько дней осталось, но мисс Селия, как и в прошлый раз, не отрываясь смотрит на несчастное дерево — с той же ненавистью, с какой глядит обычно на плиту. Бледная, просто жуть, да еще есть отказывается.
Весь день, вместо того чтоб валяться в кровати, украшает рождественскую елку в холле, превращая мою жизнь в пылесосный ад из-за бесконечных иголок повсюду. Потом выходит во двор, начинает обрезать розовые кусты и сажать луковицы тюльпанов. Ни разу не видела, чтоб она так много двигалась. А потом является на свой кулинарный урок, даже не вычистив грязюку из-под ногтей, но все так же без улыбки.
— Осталось шесть дней до того, как вы расскажете мистеру Джонни, — напоминаю я.
Она сначала молчит, а потом говорит, голосом ровным, как сковородка:
— Вы уверены, что это необходимо? Я подумала, что мы могли бы немного подождать.
Замираю, и пахта капает с моих пальцев.
— Даже не представляете, насколько уверена.
— Ну хорошо, хорошо. — И обратно на улицу, чтобы заняться своим любимым делом — пялиться на мимозу. Еще и топор прихватила. Но никак ее не срубит.
Вечером в среду я способна думать только о том, что осталось девяносто шесть часов. При мысли, что после Рождества могу остаться без работы, внутри все сжимается. Тогда придется беспокоиться о куче вещей, а не только о том, что меня могут пристрелить на месте. Мисс Селия должна рассказать ему в канун Рождества, после того, как я уйду, но до того, как они отправятся в гости к матери мистера Джонни. Но мисс Селия ведет себя так странно, что я волнуюсь, решится ли она. Нет уж, мэм, твержу себе день напролет, не отстану, прилипну к ней, как жвачка к волосам.