Присяга простору

Евтушенко Евгений Александрович

что здесь лежит Иван Степаныч -

создатель спутников и ГЭС.

ТЕНИ НАШИХ ЛЮБИМЫХ

Есть обычай строителей,

древней Элладой завещанный:

если строишь ты дом,

то в особенно солнечный день

должен ты против солнца

поставить любимую женщину

и потом начинать,

первый камень кладя в ее тень.

И тогда этот дом не рассохнется

и не развалится:

станут рушиться горы,

хрипя,

а

ему ничего,

и не будет в нем злобы,

нечестности,

жадности,

зависти -

тень любимой твоей

охранит этот дом от всего!

Я не знаю, в чью тень

первый камень положен был

в Братске когда-то,

но я вижу, строители,

только всмотрюсь,

как в ревущей плотине

скрываются тихо и свято

тени ваших Наташ,

ваших Зой,

ваших Зин

и Марусь.

И вы знайте, строители, -

вел я нелегкую стройку

и в несолнечный день

моего бытия

положил этой сложной поэмы

неловкую первую строчку

в тень любимой моей,

словно в тень моей совести, я.

Тени наших любимых,

следите, чтоб мы не сдались

криводушию!

К неуюту зовите,

если опыт уютной неправды займем!

Отступать не давайте

в сражении

за революцию!

Проступайте,

светясь,

в глубине красноволных знамен!

И когда мы построим,

хотя это трудно, -

Коммуну, -

нам не надо оркестров,

не надо речей и наград -

пусть, как добрые ангелы,

строго,

тревожно

и юно

тени наших любимых

ее

охранят!

ТРЕЩИНА

«В плотине трещина!»

Ребята

вздрагивают.

В машины встречные

ребята

вскакивают.

Слова набатные

гудят

по стройке.

Гитары

с бантами

летят

на койки.

Какие танцы,

кинокартина?!

Все,

как повстанцы,

к тебе,

плотина!

«В плотине трещина!»

Забыв о тосте,

мгновенно трезвые, -

со свадьбы

гости.

Жених

при бабочке,

злобясь на моду,

бежит,

прибавивши,

как можно,

ходу.

И, «шпильки» снявшая,

за ним на берег

невеста-сварщица -

босая,

в белом.

Недавно сонные,

все -

воедино,

чтобы спасенною

была

плотина!

Живу -

не ною,

но мне порою

тревожно

так же,

как ночью тою.

Вот

лжец растленно

с трибуны треплется.

Реви,

сирена!

Тревога -

трещина!

Пусть эта трещина

такая крохотная

и не зловещая,

а даже кроткая,

но не сворачивать

и не опаздывать!

Опасность вкрадчива.

Хитра опасность.

От грязи пошлой

рыдает женщина...

Скорей на помощь!

Тревога -

трещина!

Поруган кто-то...

Проснитесь,

дремлющие!

В машины -

с лёта.

Тревога -

трещина!

МАЯКОВСКИЙ

...И, вставши у подножья Братской ГЭС,

подумал я о Маяковском сразу,

как будто он костисто,

крупноглазо

в ее могучем облике воскрес.

Громадный,

угловатый,

как плотина,

стоит он поперек любых неправд,

затруженно,

клокочуще,

партийно

попискиванья

грохотом поправ.

Я представляю,

как бы он дубасил

всех прохиндеев

тяжестью строки

и как бы здесь,

тайгу шатая басом,

читал бы он

строителям стихи.

К нему не подступиться

с меркой собственной,

но, ощущая боль и немоту,

могу представить все,

но Маяковского

в тридцать седьмом

представить не могу.

Что было б с ним,

когда б тот револьвер

не выстрелил?

Когда б он жив остался?

Быть может, поразумнел!

Поправел?

Тому, что ненавидел,

все же сдался?

А может,

он ушел бы мрачно в сторону,

молчал,

зубами скрежеща,

вдали,

когда ночами где-то

в «черных воронах»

большевиков расстреливать везли?

Не верю!

Несгибаемо,

тараняще

он встал бы и обрушил

вещий гром,

и, в мертвых ставший

«лучшим и талантливейшим»,

в живых -

он был объявлен бы врагом.

Пусть до конца тот выстрел не разгадан,

в себя ли он стрелять нам дал пример?

Стреляет снова,

рокоча раскатом,

над веком

вознесенный

револьвер -

тот револьвер,

испытанный на прочность,

из прошлого,

как будто с двух шагов,

стреляет в тупость,

в лицемерье,

в пошлость:

в невыдуманных -

подлинных врагов.

Он учит против лжи,

все так же косной,

за дело революции стоять.