Признание
Шрифт:
— А мне как-то все равно! — говорил толстый Цимберов. — Озолоти, чтобы я защитил диссертацию.
— Ну вот еще, — добродушно подначивал Михаил Степанович.
— А ты-то сам?! — встрепенулся маленький Доронин, зыркнув на Цимберова. — Тоже шустришь ведь.
Тут Цимберов заметил Глеба.
— Вот Казарцев, к примеру. Ты, Глеб, будешь диссертацию писать? Или так проживешь?
Глеб молча прошел к своему столу.
— Дай человеку вначале институт закончить, — вступился Ведерников. — Потом он сразу докторскую кинет.
— Опять же! Почему Казарцев не торопится институт заканчивать?
Михаил Степанович поднялся. Его клетчатые брюки, перепачканные канифолью, скрылись за опавшим подолом длиннющего халата. Треп ему надоел. Нащупав в кармане халата флакончик с белыми гомеопатическими горошинами, Михаил Степанович отсыпал на ладонь несколько штук и отправил их в рот. После контузии его иногда мучили головные боли…
Лаборатория уже стряхнула с себя утреннюю размеренность. Ровный гул унформера. Экраны осциллографов в голубых полосках характеристик. Терпкий запах жженой канифоли.
Глеб Казарцев сидел, отвернувшись к окну. Прозрачные одинокие облака напоминали медуз… В июне он был в Ялте — вначале один, потом приехала Марина. У нее был золотистый купальник, Марине он очень шел. На пляже она привлекала внимание, и Глебу это было приятно. Неужели она и вправду ждет ребенка? Ну и новость… В конце концов, он отец. И это сейчас ко многому обязывает. Это даже как-то и меняет все дело. Он теперь должен думать не только о себе, верно?
Михаил Степанович придвинул к столу Глеба железный треножник и сел. Калька под рукой Глеба вся была изрисована женскими головками. В профиль и анфас.
— Талант пропадает, — произнес Михаил Степанович. — Я звонил тебе вчера.
Глеб оставил фломастер и подпер кулаками лицо.
— Да. Мама мне передала.
— Тебя очень огорчили замечания Алексеева?
Глеб сразу и не вспомнил, кого имеет в виду Михаил Степанович. Ах да… Представитель заказчика. Высокий, лысый, с рыхлыми, точно творог, щеками…
Глеб усмехнулся. Милый, добрый Михаил Степанович, мне бы сейчас только эти неприятности.
— Между тем он очень высоко оценил твою работу, — продолжал Михаил Степанович. — Звонил я тебе вот по какому поводу: хочу рекомендовать твою работу в Ленинград, на конференцию.
— Я слышал, — произнес Глеб.
Михаил Степанович обернулся и погрозил Гоше кулаком.
— Так ведь собирался ехать Кравец, — проговорил Глеб.
— Ученый совет решил, что он не готов.
— Но ученый совет мою работу и в глаза не видел!
— Это я беру на себя. Достаточно им показать последние результаты. Выходить надо, Казарцев, заявляться. А конференция, сам понимаешь, — сразу на виду. Я уже прозондировал. Начальство — за! Сходи в первый отдел, возьми разрешение на работу в ночные часы.
Михаил Степанович поднялся.
Надо было поблагодарить, сказать: «Спасибо, Михаил Степанович», или еще что-то в этом роде, но Глеб молчал…
Он взял фломастер и принялся что-то рисовать на кальке.
Вообще
В школе он считался хорошим учеником, его ставили в пример. И ему правилось учиться. Нравилось вечернее сидение за секретером. В квартире в это время было тихо.
Ощущение восторженности не покидало его. Свойство натуры — увлеченность, дар божий. Чем бы ни занимался. После десятого класса он не стал поступать в институт, а устроился в КБ, точно зная, что ему нужно. В кадрах его зачислили подсобником-курьером в отдел сбыта. Выдали автобусную карточку. Полгода он ездил по учреждениям, развозил в специальном чемоданчике-контейнере хрупкие интегральные микросхемы. Однажды на очередном открытом семинаре в лаборатории Михаила Степановича Курочкина выступил парень. Он ничего не предлагал, а лишь задавал вопросы. Наивные и ясные. Ему отвечали снисходительно, принимая за сотрудника одного из многочисленных отделов конструкторского бюро. Спустя несколько дней в коридоре КБ Михаил Степанович вновь встретил этого парня. Разговорились. Узнав, что Глеб всего лишь курьер отдела сбыта, Курочкин переманил его к себе. А через три года предложил инженерную должность. Глебу тогда был двадцать один год.
Жизнь шла по восходящей… До вчерашнего дня! Возможно, и наступит время, когда он забудет вчерашний день, как забывают выздоровевшие больные темные больничные коридоры, подоконники, заставленные фикусами, марлевые оконные занавески… Именно так: самое разумное — положиться на естественный ход вещей. Обратно не повернуть, значит, все предначертано, все предопределено. И не надо было ни о чем никому рассказывать, впутывать посторонних людей. Как же случилось, что он рассказал? От страха и отчаяния? А может быть, и какой-то неосознанный расчет: мол, не утаивал он, хоть и скрылся с места происшествия. Не смолчал. Рассказал друзьям, рискуя тем, что история эта перестанет быть тайной, что может и выплеснуться наружу. Теперь трудно понять — рассказал, и ничего уже с этим не поделать…
Глеб аккуратно уложил фломастер в прозрачный футляр. Стянул сатиновые нарукавники. Первый отдел находился этажом ниже…
— Да! А у нас опять на улице ЧП! — воскликнул Цимберов, ни к кому не обращаясь.
— Битва у гастронома? — спросил Доронин. — У вас веселый райончик.
— Вчера на Менделеевской бабку сбили. На том же месте, где неделю назад такси в дом долбанулось.
— Кто же наколол бабусю? — Гоша Ведерников разминал сигарету, раздумывая, выйти покурить или еще рано.
— Там место такое — поворот и сразу темень, — ответил Цимберов.
Не решаясь выйти в коридор, чернокнижник Гоша все еще разминал сигарету.
— Естественная убыль, — произнес он философски. — Жертвы стремительного века. В конце концов, общество должно смириться с тем, что рост техники влечет за собой гибель какой-то части членов этого общества. Жертвы прогресса. Никто тут не виноват. Автомобили — дело рук человеческих. Мы вот тут с вами сеем разумное, а, глядишь, через некоторое время — бац и где-нибудь хлопнут, допустим, Женьку Цимберова, каким-нибудь электронным лучом, предназначенным для стирки белья. По неосторожности. И не надо будет мне отдавать Женьке долг — семь рублей…