Признание
Шрифт:
— Ну в случае с Женькой это одно — он сам луч этот растормошил, — вступил Доронин. — А старушка-то при чем? Божий одуванчик. Она тут при чем?
— Единый организм, — продолжал вещать Гоша. — Я читал, что существует теория единого организма у муравьев. Отделите муравья от муравейника, и он перестанет существовать, как не может существовать отдельно часть нашего тела. И весьма возможно, что люди тоже неотделимые части чего-то общего, связанные какими-то неизвестными полями единства. Не социальными, а биологическими. А раз так, то достижения и просчеты общества касаются не отдельных людей, а всего человечества.
— Глупости! — Доронин крутнулся на своем вертящемся стуле. — Ерунда! Вооружи твоей теорией общество, и завтра самым безопасным местом будет ящик под могильной плитой.
Книжник Гоша печально покачал головой:
— Очень жаль, Доронин, что ты в таком прикладном смысле понял мою точку зрения. Тебе, Доронин, не хватает полета фантазии, воображения. Ты примитивист, Доронин. И вульгарный материалист. А может, просто еще маленький.
Доронин разозлился. Намек на его маленький рост всегда выводил добряка Доронина из себя:
— Да! А того гада, который наколол старушку, я б в тюрьму упек. И не дрогнул. Паразит. Пользуется достижением цивилизации, а ездить, как человек, не умеет. Или накеросинился в стельку. Его хотя бы поймали?
— Нет, — ответил Цимберов. — Все шито-крыто. И никаких улик…
— В связи с этим я вижу еще два любопытных аспекта, где полностью вина ложится на все общество, а не на отдельных его членов. — Ведерников все никак не мог угомониться в своем полемическом раже. — Во-первых, прежде чем доверять братоубийственный снаряд какому-нибудь паразиту, как выразился маленький Дороша, надо разработать надежные средства для раскрытия преступления, чтобы паразит был убежден в неотвратимости наказания. А главное — прежде чем наводнять улицы автомобилями, надо так решить дорожную систему, чтобы божья старушка не боялась улицы. Смешно — фонарь не могут повесить.
Гоша Ведерников высказал до конца все, что думал по поводу происшествия на Менделеевской улице. Он был категоричен в суждениях и бескомпромиссен. Хотя в жизни Гоша слыл рассеянным чудаком и человеком незлым.
— Кончать надо с этой эволюцией, — вздохнул Цимберов. — А то из-за кандидатов наук в автобус уже не влезть. Не подготовлен дух наш к тому, что мозг и руки вытворяют. И бед не оберемся.
А Гоша Ведерников так и не решил, с кем выйти на площадку покурить. Одному скучно. Он и курил в общем-то ради трепа на лестничной площадке.
— Что, дед, покурим? — обратился он к Глебу Казарцеву.
Глеб не ответил и вышел из лаборатории.
Из бесед со свидетелями по делу № 30/74.
Свидетель Н. Бородин:
«…Да. Повестку я получил, но явиться не мог… не хотел, так точнее. Почему? Мне надо было многое обдумать. Я чувствовал, что мои показания вопреки желанию не выставляют Казарцева в лучшем виде… Ради истины? А что преследует в конечном счете поиск истины? Наказание преступника! А преступник ли он? Он виновный, но не преступник… Понимаю, это дело суда, но я высказываю свое мнение…»
Из
«Вызванная повесткой свидетельница А. Павлиди в следственный отдел ГУВД не явилась ВТОРИЧНО.
Никита Бородин скатился с лестницы. Заглянул в глазницы почтового ящика. Пусто. Для убедительности сунул туда палец, повертел. Он и так знал, что пусто — газет еще не разносили. Рано. У радиатора, как обычно по утрам, валялось полно окурков. Почему-то именно их подъезд облюбовали для сходок парни и девчонки всей улицы. И вчера, когда Никита возвращался, он наткнулся на них, нескладных, тощих, в свитерах с растянутыми воротами, длинноволосых. Поодаль у стены лежала гитара, облепленная картинками. Парни стояли молча, прижав спины к радиатору отопления, и вроде дремали. Трое. Одного Никита запомнил давно: белые завитые волосы, точно парик, и шрам на упругой розовой щеке, уродливый, будто сабельный удар…
Алену он увидел сразу. Она стояла у павильона «Соки — воды», подняв воротник и зябко пряча в него лицо.
«А почему бы мне не жениться на ней?» — подумал Никита. И удивился. Столько лет они знакомы, а подумал сейчас…
Никита лихо подкинул себя, пытаясь перенестись через лужу, что раскинулась у самой будки. Но недотянул и шлепнулся подошвами по воде, разметая брызги.
Алена отскочила в сторону.
— Избыток чувств. — Никита стряхнул капли с брюк.
— Да. Лужа сразу стала сухой, — улыбнулась Алена.
Они обогнули будку и пошли вдоль проспекта вниз, к порту. От полного безветрия деревья казались искусственными, как за гигантской витриной. В этот утренний час было много воробьев. Воробьи торопились. Надо расхватать все, что можно, до того момента, когда на асфальтовую спину улицы выползут их враги — троллейбусы и машины, которые отгонят воробьев подальше, в каменные утробы дворов, где они и держали оборону из последних воробьиных сил.
Никита хлопнул в ладоши. Воробьи не реагировала.
— Чувствуют, что ты человек добрый и не причинишь им худа. — Алена подхватила Никиту под руку.
— Добрый. А замуж ты за меня не пошла бы.
— По двум причинам, Кит. Ты не в моем вкусе. Но к этому в конце концов привыкают. И не замечают. Наоборот. Со временем может оказаться, что вкус изменился. И носик твой мне покажется эталоном…
— А вторая?
— Серьезней. Ты слишком рационален. Это не плохо, нет. Может, даже это и хорошо. На работе. Но в семейной жизни эта черта примет иные формы: ты станешь скуп и вследствие этого глуп… А когда человек немного легкомыслен, он многому не придает значения… И еще. Ты слишком уныло выглядишь сейчас для подобного разговора.
— Уныло? Здрасьте! Подняла меня в такую рань…
Они немного помолчали. Они готовились к другим словам, ради которых и встретились в столь ранний час. Можно было увидеться и позже, но Алена не выдержала. Она с трудом дождалась утра и позвонила Никите…
А теперь говорили о чем-то другом. И Никита не испытывал желания перевести тему разговора. Возможно, они и не полагали, что возникший вдруг шутливый треп так глубоко их заденет. Каждый из них был по-своему неудачник и скрывал это от другого…