Признание
Шрифт:
В конце проспекта между домами сверкнула серая кромка залива. Стал виден четкий контур какого-то корабля. С широкой короткой трубой, корабль казался подстриженным под бокс…
Никита и Алена задержались на углу, пропуская троллейбус. А тот, не торопясь, вначале высунул на проспект широколобый радиатор, некоторое время принюхивался к свежему, морскому воздуху проспекта, потом лениво заурчал, точно огромный кот, и, поводя усами-штангами, выполз, сверкая свежевымытыми окнами. Водитель кивнул молодым людям, улыбнулся и что-то прокричал.
— Помнишь, вчера в детском саду Глеб привязался ко мне… ну насчет моих отношений с женой, помнишь?
— Все, что касается вчерашнего вечера, я отлично помню. Всю ночь перебирала, — ответила Алена. — Он готовил себя. Не так-то просто рассказать обо всем, что произошло на Менделеевской. Он оправдание себе искал, понимаешь — оправдание. Боязнь свою хотел подавить.
Никита остановился и развел руками. От этого его фигура со стороны выглядела смешной и неуклюжей.
— А вот и нет! Не боязнь свою он хотел подавить. Другое! Он что сказал? Есть люди, он сказал, которые не боятся в чем-то признаться, а стыдятся. Понимаешь, это не так все просто. Он, Глеб, готов отвечать за то, что случилось. Он сильный. Но не может справиться со стыдом за свой поступок. Я его именно так и понял. — И, помолчав, Никита добавил: — Хоть он и единственный виновник, а отвечать придется за весь мировой прогресс перед маленькой старушкой.
В магазине, у самого окна, в огромном аквариуме было несколько цветных рыбок. Вяло поводя плавниками, они стояли в мутноватой воде и подглядывали за всем, что происходило на улице. Никита постучал пальцем по стеклу. Рыбки продолжали стоять, точно приклеенные.
— И они меня не боятся, — усмехнулся Никита, вытащил сигарету и, отвернувшись, прикурил. — Ты, Аленка, нервничаешь. Не в себе. И это свидание спозаранку… Чего ты боишься?
— Ситуации! — резко ответила Алена. — Мы, кажется, попали в скверную историю. Я все время думаю об этом. Мне неприятна эта мельтешня. Низко, низко! Не знаю, как вы себя чувствуете на самом деле — ты и Марина. А я терзаюсь, Кит…
— Ты просто трусишь. Самый примитивный страх.
Никита повернулся и зашагал, широко откидывая руку с зажатой между пальцами сигаретой.
— Послушай! — крикнула Алена. — Куда ты несешься?
Никита остановился у широкого каменного парапета. Поставил на балюстраду согнутую ногу, уперся в колено локтями и, втянув голову в плечи, нахохлился.
Плоский буксирчик с распущенной косой черного дыма разрезал низким носом воду. Вдоль кормы на протянутых веревках сушилось белье. Казалось, что буксирчик капитулировал и выбросил белые флаги. Неловко, по-утиному, качнулась на поднятой волне пирамидка бакена. Вскоре буксирчик скрылся за бетонным молом, и лишь предательский дым следил за ним длинной указкой…
Никита щелчком выбросил сигарету, и она, описав дугу, упала в воду.
— У него на карту поставлена вся жизнь. Ты забудешь
— Я рассказала кое-что отцу.
— Жаль. Я ведь предупреждал тебя!
— После того, как я успела рассказать, — вздохнула Алена. — Так случилось, Кит. Сама жалею.
Никита присел на край балюстрады и закинул ногу на ногу.
— Ну и что сказал твой отец?
— Сказал, что мы с тобой теперь как бы соучастники. Так как знаем и молчим… Теперь и он, выходит, соучастник… Правда, я не назвала имя Глеба.
Никита присвистнул:
— Чепуха! Если твой отец заявит…
Он повернулся лицом к морю. Гранит балюстрады четко отсекал асфальт набережной и уходил в спокойную воду. Два одинаково округлых черных камня торчали из воды, напоминая глаза отдыхающего бегемота. Сходство было поразительное. И эти небольшие, брошенные в сторону голыши, точно ноздри бегемота. Алена однажды довольно долго простояла в зоопарке у бассейна в ожидании появления бегемота. С чего это она вспомнила? Сколько ни жди, тут никто не появится, пустой номер. Обычные камни…
— Слушай, а ты не могла бы уехать куда-нибудь на эти дни? — произнес Никита. — Допустим, в командировку.
— Могу. Давно собираюсь в Харьков. А что?
— Поезжай. Сегодня. Если и не в командировку, то куда угодно. За город. На дачу. Отпросись на несколько дней.
— Вот еще. Для чего?
— Есть идейка. У тебя найдется ручка? Или карандаш?
Никита полез во внутренний карман плаща, достал записную книжку, вырвал чистый листок и, пристроившись, принялся писать.
— Вот. Единственная возможность как-то исправить положение. — Никита протянул листок.
Корявые вытянутые буквы брезгливо касались друг друга, составляя слова. Алена пробежала глазами по листку.
«Алена, поезжай спокойно. Все, что касается истории с Глебом, я улажу сам. Обещаю. Кит».
— Так вот. — Никита поправил выбившийся шарф. — Я обещаю тебе все уладить: заявить в милицию или уговорить Глеба повиниться. Или… Ну не знаю что. Главное, я тебе это обещал. Письменно. Записка останется у тебя. Понимаешь?
— Не понимаю.
— Короче, — прервал Никита, — поступай, как говорят. Я сам все улажу. Но при одном условии: ты должна уехать. Чтобы не наделать больше глупостей. — И повторил раздельно, внушительно: — Чтобы не наделать больше глупостей… И еще! Вернешься домой — покажи записку отцу. Он должен все понять.