Про баб
Шрифт:
Рядом крутится какой-то мужик. В одной руке держит упаковку мюслей, другой прижимает к уху телефон:
– Света, а с экзотическими фруктами брать? – Вчитывается в мелкую надпись на коробке, уточняет: – С ананасами, бананами, папайей… Мы такое едим?
Пиз…ц! Света все решает: что есть, что не есть. И главное, не стесняется. Орет на весь магазин:
– Света, яйца есть диетические и с йодом. – Вслушивается. – Нет, те, что диетические, они без йода. А с йодом, я так понимаю, не диетические. Это разные яйца, Света!
Бл…! До чего же хорошо, что я сам отвечаю за
В очереди к кассе полная женщина с оголенными руками, похожими на палки докторской колбасы в натуральной оболочке, открывает кошелек. В прозрачном отделении мелькают фотографии мужа и детей. (Они все едят и едят…) Что за глупость – хранить семью в кошельке?
Я прекрасно обхожусь без семьи. В моем портмоне есть вакантное место. Женюсь ли я когда-нибудь снова? Жениться во второй, в третий раз – все равно что заваривать один и тот же пакетик чая. Или это просто жизнь теряет крепость, насыщенный цвет, терпкий вкус, аромат и превращается в бледную ослиную мочу…
Иду по безликой московской улице. Не люблю этот город. Не люблю мегаполисы. Таксистов, не знающих дороги. Высоких зданий не люблю. Туристов. Вокзалы. Аэропорты. Метро. Подземные переходы. Жару в каменном мешке. Зиму. Грязь. Вынужденное одиночество… Могу вспомнить окна всех квартир, где жил. Возвращался откуда-то и смотрел в свои окна. За ними кто-то меня ждал: родители, потом жена. И только в этой квартире, где живу сейчас, в окнах всегда темно, когда смотрю с улицы. Потому что только я могу включить там свет. Потому что живу один.
Приехал. Стоит на пороге, с портфелем, лыбится.
– Может, зайдешь?
– Смотри, я тебя за язык не тянул!
Объятия с похлопываниями в коридоре. Есть мужчины, которые умудряются красиво стареть. Морщины, седина, резко обозначившиеся носогубные складки, мешки под глазами придают им мужественности, обаяния, делают их более привлекательными. Мне, например, нравится, как стареет Аль Пачино. И совершенно не нравится, как это делаю я. Алик тоже хорошо стареет. Думаю, лет через десять будет пользоваться бешеной популярностью у женщин. Впрочем, у него и прежде не было с этим никаких проблем…
– Ну, как ты тут? – Ставит на пол свой портфель.
– Страшно рад тебя видеть, – признаюсь почти искренне.
– Да? А я вот на себя стараюсь не смотреть.
– Что так? И давно?
Отмахиваясь:
– А… надоело. Сорок семь лет! Изучил вдоль и поперек. Понимаешь?
– Естественно. Я на том же сроке.
Тычет в себя пальцами:
– Вот этой голове, этой коже и всему, что под ней, – сорок семь! – Внезапно замолкает, затем наклоняет голову набок: – Слышишь этот звук?
– Какой?
Меня пугают такие вопросы. Сразу представляю, как что-нибудь течет от меня к соседям или наоборот, или рушатся перекрытия, или еще что в этом роде…
– Мне, например, нравится какая-нибудь музыка, – продолжает. – Ну, там, Вивальди. «Времена года». Ну, сколько ты ее можешь слушать?
– Какая же ты зануда! Как же я по тебе соскучился!
– И я. Кстати, где туалет?
– Вот.
– Сейчас… – Заходит в туалет.
Слышу, как струя бьется об унитаз.
Из-за закрытой двери, громко:
– С другой стороны, если б я проснулся негром и приехал к тебе, то как бы ты меня узнал?!
– Я б тебя на порог не пустил, если б ты ко мне негром приехал.
– А если б женщиной? – Продолжает лить в унитаз. Видимо, долго терпел.
Струя прерывается. Скорее всего, у него простатит. А что, если уже аденома? Аденомы боюсь. Рака боюсь. Инсульта. Инфаркта. Хотя инфаркт, конечно, в сто раз лучше инсульта. Раз – и все. А инсульт… Не дай бог! Превратиться в овощ, ронять слюну на подбородок, бессвязно бормотать… Ослепнуть боюсь. Иногда кажется, что все в любой момент может погрузиться во тьму. Внезапно. И что тогда? Жить на ощупь страшно. Боюсь оглохнуть. Если бах – и тишина? Жуткая, беспросветная, мертвая… Что тогда?
– А если б женщиной? – слышу из-за двери.
– Тоже вряд ли…
– Некрашеной блондинкой двадцати семи лет с хорошей фигурой? – не унимается.
Слышно, как сливает воду, моет руки.
– Ну, не знаю… Ты еще долго?
Выходит, улыбается. Сразу видно – полегчало.
– И скажи после этого, что ты не расист! Так, ну что тут у нас? – осматривается. – Какие апартаменты! Представляешь, а мне говорят: хочешь в командировку в Москву? Я думаю: «О! Повидаю тебя на халяву!» Совмещу, так сказать, приятное с полезным.
– Ну и правильно, молодец.
Опять объятия с похлопываниями. Осматривается, подходит к книжной полке и берет камешек с Голгофы, который привез мне из Израиля черт знает когда. Когда я жил еще в Ростове и был женат. В прошлой жизни. Вожу этот камешек с одной квартиры на другую, из одного города в другой…
– Помнишь? – интересуюсь.
– Конечно, – вертит его в руке. – Знаешь, тут такое дело…
– Что за дело?
Возвращает камень на место:
– Да так… Потом… Слушай, – шарит взглядом по моей полезной жилплощади, – а мне у тебя нравится. Как тебе удается из такой квартиры барышень выгонять? Будь я женщиной, я бы отсюда никуда не ушел.
– Будь ты женщиной – некрашеной блондинкой лет двадцати семи с хорошей фигурой, – я б тебе вдул!
– Пошляк!
– Нет, правда. Я бы даже на тебе женился. Наверное…
Похоже, я действительно рад его видеть. Смотрю – воодушевился:
– А что? Готовлю я хорошо. Я аккуратный. Характер у меня ангельский… Я был бы хорошей женой. Родил бы тебе ребеночка…
– Нет, я бы тебя трахал только в презервативе.
– Это еще почему?
– Не хочу, чтоб ты беременел.
– А мне не нравятся резинки.