Программа замещения
Шрифт:
– То-то я тебя уже н-неделю не видел! Хорош, молодец! Работа, р-работа, – шутливо укорял он Игоря. – А как зовут т-твою работу? Ноги у нее к-красивые?
– Сандрой зовут! И ноги то, что надо! – не сдерживая радостного возбуждения, кричал Игорь по громкой связи.
– Когда д-дома объявишься? Родители заж-ждались уже!
– В субботу часиков в двенадцать подъедем! Чур, смотрины не устраивать! Просто знакомство! – звенел в мобильном голос брата.
– П-передам! – рассмеялся Егор. – Ждем тебя на даче в Шуйском! Рад за тебя, Иг-горюня! – и они оба одновременно отключили телефоны.
Игорь ушел с фирмы Левитина, где они с братом проработали несколько лет, неожиданно и стремительно.
В
Выпивая утром свой крепкий, заваренный в турке кофе, он взглянул на смарт-часы и понял, что десять по Цельсию стоит со знаком минус. Укутав горло теплым синим шарфом и схватив на ходу зимнюю пуховую куртку, Игорь пробежал несколько шагов по вновь нападавшему сверкающему снегу и, чуть скользнув каблуком по запорошенному льду, упал спиной, подогнув ногу и крепко ударившись головой о темную твердую гладь.
Февраль он наблюдал из окон хирургического отделения городской больницы с оскольчатым переломом правой голени и сотрясением мозга. Голова гудела, зрение явно ухудшилось, и кость срасталась медленно. Он не паниковал, но понимал, что Левитин наймет нового сотрудника для проекта, над которым работал Игорь, и все его идеи и наработки плавно перейдут в чужие руки, чего бы ему не хотелось. Состояние «хочу, но не могу» выводило из себя обычно уравновешенного Игоря. Шеф считал, что ноу-хау, принадлежащее Смилянскому, является продуктом фирмы, а не отдельных работников.
В марте Игорь осторожно зашагал с палочкой по улицам, улыбаясь яркому холодному солнцу, уже будучи свободным от офисной работы. Это было его решение. И хотя головокружения еще долго преследовали его, в апреле он начал работать на удаленке. Май колыхался за окном белопенным цветением вишен, а лето для него пришло неожиданно и, казалось, навсегда.
Игорь почему-то очень хорошо запомнил этот августовский день: вязкую жару, наполненную запахом цветущих пионов, жужжащих над прожаренными кусками мяса ос, легкую суету женщин, приносящих из кухни салаты на плоских широких тарелках. Алина освобождала для них место на столе и что-то поддакивала маме. Отец колдовал над мангалом в саду: еще с прямой осанкой, красиво седеющими волосами, белыми на висках и чуть припорошенными снегом над высоким открытым лбом. И мама… Мама – живая, легкая, всегда улыбающаяся, то и дело перекидывалась звонкими словами, то с любимой невесткой, то с отцом, вовлекая его в разговор, то спрашивала о чем-то Егора, о чем-то вовсе несущественном, о чем он любил с удовольствием рассказывать.
И над всей этой суматохой, ничего не значащими, легкими, как крылья бабочки, разговорами, игрой в переглядки, веселым шушуканьем семьи Смилянских витало неуловимое приятное чувство единения, привязанности и дружелюбия.
Затем в саду у родителей появится Игорь, ведущий за руку немного стеснительную высокую сероглазую блондинку. «Это моя девушка!» – коротко представит он Сандру. И все еще больше засуетятся, отодвигая стулья, подсовывая ей разного рода закуски, пахнущее костром, красиво обжаренное мясо, нахваливая дымящиеся на столе блюда. И вот уже полилась над верандой веселая болтовня, защебетали высокие голоса женщин, загудели баритоны и басы мужчин, запыхтел старый, видавший виды самовар, зазвенели струны расстроенной шестиструнной гитары.
– Хорошая у тебя семья, Игорь, веселая, дружная, – скажет потом ему Сандра. – Мама – такая замечательная женщина. Улыбчивая.
Когда солнце стало опускаться к озеру, закрашивая даль розоватой дымкой, прячась сначала в долговязых соснах, а потом и в зарослях черничника, изредка пробиваясь сквозь густые ветви, за семейным столом зажурчали истории, загудели воспоминания, и полились, как ручей, неспешные беседы.
Да, действительно, много дней прошло после того застолья… Там в этом
Сандра, разомлев от гостеприимства, добродушия и участия, совсем успокоилась, рассказывала случаи из своей врачебной практики и напоследок, когда все засобирались на электричку, упомянула об эксперименте, который уже месяц проходил в области.
– Ученые, – рассказывала она, – разработали программу, которая может на определенное время вернуть людям умерших близких с помощью нейронного кодирования.
– Это как же? – удивленно подняла брови мама.
– Если вы соглашаетесь на участие в эксперименте, проходите подготовку, ваш мозг настраивается на тот объект, который вы хотите видеть рядом с собой, и, принимая медикаменты, у вас возникает устойчивая галлюцинация, вы можете не только узнавать его, но слышать и ощущать, как объект реального мира. Ученые полагают, что впоследствии они смогут лечить тяжелую депрессию, если причиной ее является смерть близких, а может, и еще ряд заболеваний.
– Как, говоришь, эксперимент называется? – спросил тогда отец.
– Программа замещения. Считается, что пациент за время этой «замены» свыкается с мыслью, что его близкого уже нет среди живых, и может более адекватно воспринимать потерю.
– Даже не знаю, что сказ-а-ать? – протянула мама. – Представить не могу, но пытаюсь понять людей, которые на это идут.
Она мельком оглянулась на папу, как бы оценивая свое самое дорогое, и, по-видимому, сразу отогнала плохие мысли.
Солнце совсем закатилось. Из темноты выступали рыжие стволы сосен. Два фонаря по краям участка рассеивали свой свет на выложенную камнями дорожку, на пышное цветение флоксов и кустарники малины.
Заскрипели, открываясь ворота, и толпа стала таять, исчезая за ними. Жаркий августовский день растворился в темноте ночи.
Но Игорь вновь и вновь мысленно возвращался туда, где все еще были счастливы.
Споткнувшись о высокий бордюр, он поднял глаза и сразу заметил человека, который придерживал шляпу, боясь, что порывы ветра сорвут ее с головы. Где-то он уже видел эти глаза. Он не мог понять, что в них притягивало взгляд, где он их уже видел? Пройдя еще несколько шагов, он остановился, как пригвожденный. Его пронзила одна мысль. Егор вспомнил, где встречал этот взгляд и почему он его так волнует. Несколько дней назад он заметил отца недалеко от их дома, проходящего мимо детской площадки, и быстро перешел на его сторону в надежде поговорить с ним, но разглядел эти пустые глаза и остановился. Взгляд их был направлен внутрь себя, они ничего не излучали, не отражали дневной свет, ничему не радовались, никуда не стремились. Они общались не с внешним миром, в котором находились, а заглядывали внутрь, как будто боялись расплескать что-то очень ценное, что принадлежит только им. Отец не заметил сына, даже глядя прямо на него. Он несся, часто перебирая ногами, по направлению к дому. Егор понял, он спешит к ней, к любимой «жене», которая ждет его в их квартире. Ведь реципиент может видеть свой галлюционный объект только в домашней обстановке и теряет его на открытых пространствах и вне привычных условий.
Еще он понимал, что теперь жизнь для отца существует только в четырех стенах, только с его Машенькой, и что его не интересует больше погода на улице, местные и мировые новости, знакомые и друзья с их посиделками. Ведь это отнимает у него время, которое он мог проводить со своей любимой. Отец боялся, что сроки подписанного им договора закончатся. Он должен был успеть не только насмотреться на нее, надышаться запахом ее кожи, наслушаться бархатистых ноток ее голоса, но и отдать то, что не успел при ее жизни, сказать, что не смог выговорить, когда она сидела напротив или стояла у окна, прижавшись к тяжелым шторам, и всматривалась в темноту, не появятся ли вдруг из-за угла ее мальчики.