Проклятие сумерек

Ленский Владимир

– Ты говоришь о себе? – Пиндар проницательно прищурился.

– О себе, о тебе… О таких, как мы.

– Поясни.

– Поясняю. Я говорю о неудачниках.

Пиндар пожал плечами.

– Я себя неудачником не считаю…

– Расскажи в таком случае о своей поразительной карьере, – попросил Ренье. – У тебя есть время?

– Для тебя найдется. – Пиндар поднял голову к солнцу, пожевал губами, как бы разминая их перед началом говорения. – Как ты знаешь, образованные люди всегда пользуются большим

спросом, так что поиск работы не оказался для меня трудным.

– Предположим, – пробормотал Ренье.

– Я начинал управляющим в одном богатом имении, но эта должность оказалась не по мне, – продолжал Пиндар.

Ренье хмыкнул:

– Проворовался?

Пиндар отодвинулся на самый край скамьи, оскорбленный.

– Не смешно, Эмери. Совершенно лишено остроумия.

– Прости, – примирительным тоном произнес Ренье. – Продолжай. Мне на самом деле очень интересно.

Пиндар помолчал немного – и для того, чтобы наказать собеседника, и для того, чтобы успокоиться.

– Словом, я решил уйти. Меня, кстати, не хотели отпускать! Но я все равно ушел. Для поэта невозможно проводить дни, подсчитывая прибыли, убыли, какие-то надои молока…

– Понимаю, – вставил Ренье.

Пиндар угрожающе блеснул глазами, но Ренье замолк и сидел с самым смиренным видом.

– Мои поэтические таланты оценили в одном из замков, – заговорил Пиндар снова. Теперь он поглядывал на Ренье чуть свысока. – Я нашел там кров, стол и понимание. Однако спустя несколько лет главный ценитель моего творчества умер, и я покинул замок, ибо это место стало для меня юдолью скорби и печальных воспоминаний.

– Ты написал об этом элегию? – поинтересовался Ренье вполне дружеским тоном.

– Цикл элегий, – строго поправил Пиндар. – Цикл из восемнадцати элегий, если быть точным. Они послужили для меня наилучшей рекомендацией… За минувшие годы я сменил шестерых покровителей. Гайфье – седьмой.

– Гайфье увлекается поэзией? – поразился Ренье.

– Что из того? – Пиндар поднял брови. – По-твоему, молодой человек не может любить стихи?

– Может… Но только на Гайфье это очень не похоже.

– Ты хорошо знаком с Гайфье? – Пиндар сразу насторожился, и Ренье уловил: рассеянный интерес к нему бывшего однокашника сделался хищным.

Ренье пожал плечами с напускным безразличием:

– Болтал с ним пару раз.

– Что скажешь?

– Пиндар, я не намерен делиться с тобой впечатлениями о брате нынешней королевы, – сказал Ренье. – По-моему, это было бы неправильным.

– Почему?

– Потому что подобные разговоры превращают нас с тобой в отвратительную породу придворных сплетников.

– Придворные сплетники – вовсе не отвратительная порода, – заявил Пиндар. – Они – источник информации и средство для распространения

желательных слухов.

– Без меня, – сказал Ренье.

– Ну ладно, ладно… – Пиндар успокоительно потрепал его по плечу.

Ренье усмехнулся. Теперь можно бранить «эстетику безобразного» и «восторги гниения» сколько угодно: Пиндар не уйдет и даже не обидится. Он выдал себя. Ему нужен Ренье. Нужны его знания о брате королевы.

– Лучше поговорим о тебе, – предложил Пиндар. – Помнишь, каким ты был в Академии?

– Каким? – Ренье с любопытством глянул на Пиндара.

Похоже, тот до сих пор не догадывается о том, что в Академии «Эмери» существовал один в двух лицах. Посвящать его в эту историю прямо сейчас Ренье не собирался. Если Пиндар задержится во дворце, то рано или поздно он узнает о том, что у придворного композитора имеется беспутный младший братец, живущий на содержании у любвеобильных дам и сострадательных служанок. А сейчас любопытно было бы узнать, какими виделись братья Пиндару в те далекие годы.

– Ты был гордый, – начал Пиндар торжественно, как будто читал одну из своих элегий. – Роковой. Загадочный. Твои скачки настроения яснее прочего свидетельствовали о том, что ты принадлежишь к вырождающемуся древнему роду. Это будоражило воображение, волновало… Да будь я женщиной, я влюбился бы в тебя! Ты был интересный. Понимаешь, о чем я?

– Поэт – почти женщина, – заметил Ренье.

– Да, – согласился Пиндар, ничуть не смутившись. – В том, что касается интуиции, предчувствий, способности доверять неуловимым флюидам…

– Излишняя доверчивость флюидам до добра не доводит, – сказал Ренье и захохотал.

Пиндар невозмутимо дождался, пока смех иссякнет.

– Поэтому мне так печально видеть то, каким ты стал, Эмери, – заключил Пиндар. И наклонился к нему. Спросил доверительно: – Признайся: неужели тебя вполне устраивает такая жизнь? Неужели тебе не хотелось бы хоть немного изменить ее?

Он смотрел своему собеседнику прямо в глаза.

Ренье сказал:

– Вряд ли возможно изменить мою жизнь. Слишком многое осталось позади…

– Что ты имеешь в виду?

– Когда-нибудь объясню.

– Ну а если бы нашелся человек, который предложил бы тебе новую цель? – настойчиво продолжал Пиндар.

– Какую именно?

Пиндар отодвинулся от него, засмеялся принужденно и сказал:

– Не женщину, это точно.

– А, – сказал Ренье, – ну, я подумаю.

Пиндар потрепал его по плечу и встал.

– Подумай, подумай. Ты знаешь, где меня найти. Я почти всегда буду находиться теперь при его высочестве.

– Гайфье не носит титула, – напомнил Ренье. – Внимательней относись к словам, которые употребляешь. Придворная жизнь требует точности.