Проклятые в раю
Шрифт:
— Я, разумеется, должен предупредить вас, что гонорар не будет высоким. На самом деле, я могу обещать лишь немногим больше ваших расходов... и опыт на всю жизнь.
— Ясно...
— Вы согласны быть моим помощником, сэр?
Лейзер протянул руку.
— С удовольствием!
Мужчины обменялись рукопожатием. Лейзер сказал, что ему нужно будет известить своих партнеров, а Дэрроу предложил, чтобы Лейзер — и его жена, если он пожелает, — присоединились к нему в Чикаго в течение недели, чтобы произвести последние приготовления.
Вернувшись к Сарди и устроившись уже в другой кабинке, мы с Дэрроу — Лейзер отправился домой — снова заказали кофе, на этот раз без всяких примесей.
— Я потрясен, — сказал я.
— Хорошее было шоу, — сказал Дэрроу.
— Шоу и в самом деле было что надо, только я говорю не про «О тебе я пою», которому, кстати, вы не уделили ни секунды внимания.
Дэрроу прихлебывал кофе и улыбался.
— Сколько из вас собирался вытянуть Дадли Мэлоун? — спросил я.
— Десять тысяч, — признался Дэрроу.
— А вы заполучили одного из ведущих юристов Уолл-Стрит задаром.
— Не задаром. Расходы и, возможно, скромный гонорар. И бесценный опыт.
— Он же не просто клерк, К. Д. — Я тряхнул головой и рассмеялся. — А как вам удалось подстроить, чтобы появился мэр?
— Ты считаешь, что все было подстроено?
— Вы ведь разыграли Уокера, как сосунка, К. Д. Держу пари, бедняга думает, что, если он вам подыграет, вы защитите Его Честь при расследовании деятельности его администрации.
Дэрроу пожал плечами. В пожатии определенно не было напыщенности.
— А Джентльмен Джимми знает, что вы будете на Гавайях, когда он предстанет перед судом?
— Мэр Нью-Йорка составил нам компанию за сырным пирогом и устроил приятный вечер в театре, — сказал Дэрроу, — а ты видишь в этом тайный заговор.
— Сколько вы получите?
— За что?
— За то, что называете... защитой Мэсси.
Он хотел бы оставить вопрос без ответа, но понимал, что лгать мне бесполезно. Я детектив и все равно смогу это выяснить.
Проницательные серые глаза сделались безразличными, когда он как бы между прочим проговорил:
— Тридцать тысяч... но свои расходы я оплачиваю сам.
Я немного посмеялся, потом вышел из кабинки.
— Вот что я скажу, К. Д. Попробуйте выхлопотать мне отпуск, а я подумаю. Но я хочу сто баксов в неделю, помимо моей зарплаты полицейского.
— Пятьдесят, — сказал он.
— Семьдесят пять и все расходы.
— Пятьдесят и все расходы.
— А мне казалось, что вы друг рабочему человеку!
— Так и есть, и оба мы находимся в ловушке дурной, несправедливой системы, распростершейся на этом куске грязи, плывущим под бескрайним небом. Пятьдесят и все расходы — вот мое последнее слово.
— Ладно, ладно, — сказал я. — В конце концов, что вы можете с собой поделать — наследственность, окружение превратили вас в ядовитого и жадного старого ублюдка.
Он попытался напустить на себя оскорбленный
— Разве я не оплатил счет?
И подмигнул мне.
Глава 2
Наше путешествие длиной в четыре тысячи миль началось поездом, и два с половиной дня, пока мы ехали от Чикаго до Сан-Франциско, я отсыпался. Выполнение обязанностей по делу Линдберга вымотало меня до предела, а кое-кто из репортеров, увязавшихся за Дэрроу — для уверенности они прошли на перрон, даже взяли билеты и все такое, — пронюхал, чем я занимался, и пресса уделила мне внимания больше, чем мне того хотелось бы.
— Все это чертовски похоже на специально организованную кампанию, — сказал я Лейзеру в вагоне-баре нашего поезда «Золотые Ворота», наливая ром из фляжки в пустые кофейные чашки.
Жена Лейзера, Энн — привлекательная брюнетка лет тридцати, — и Руби Дэрроу сидели за соседним столиком и играли в карты, в канасту. Руби, с золотисто-каштановыми волосами, оживленная, была полновата, хоть и не грузна, и выглядела молодо в свои пятьдесят с чем-то лет.
— Точно, — согласился Лейзер, кивая в знак благодарности за взнос в его чашку, — на каждом полустанке нас ждут орды репортеров.
Я чуть улыбнулся.
— Но вы заметили, что К. Д. ни слова не сказал им о деле Мэсси.
Я имел в виду Омаху. Мы делали там пересадку, и старик, выйдя на платформу, тут же оказался в окружении журналистов, так и сыпавших вопросами о деле Мэсси. Веские слова и фразы — «изнасилование», «убийство», «суд Линча», «убийство чести» — носились в воздухе, как крупная картечь.
Дэрроу обвел толпу пристальным взглядом своих серых глаз, засунул большие пальцы за подтяжки и, улыбнувшись, сказал:
— Представьте себе, что... отъявленный сторонник отмены сухого закона, такой, как я, сидит на мели в самом сердце «сухой» страны. И не с кем поговорить, кроме высокомерной, нравственной публики.
Несколько газетных ищеек заглотили наживку и, выкрикивая вопросы насчет позиции Дэрроу в отношение отмены сухого закона, стали отталкивать друг друга, пока тот не остановил их, подняв руку.
— Есть ли среди вас человек, который ни разу в жизни не выпивал?
Свора репортеров ухмылялась, глядя на него и друг на друга, но никто из мужчин не ответил утвердительно.
— Ну так в чем же дело? — проворчал Дэрроу. — Разве вы не хотите, чтобы и другие могли повеселиться таким образом?
И сел в поезд.
Я отхлебнул рому из кофейной чашечки, Лейзер хмурился. Шел второй день нашего железнодорожного путешествия, и ему было не по себе.
— Дело в том, — заговорил Лейзер, — что и мне мистер Дэрроу ни слова не сказал о деле Мэсси. У меня такое чувство, будто все, что ему известно о наших клиентах и о ситуации, он нашептал мне тогда, в «Музыкальной табакерке».