Проклятые в раю

Коллинз Макс Аллан

Мы уже наполовину прикончили кокосовое мороженое, когда Лейзер, похоже растерявшийся перед нескончаемой чередой подаваемых блюд, спросил Дэрроу:

— Когда вы ознакомитесь с копией стенограммы и показаниями наших клиентов, могу я с ними поработать?

— Возьмите их сегодня вечером, — сказал Дэрроу, махнув рукой с видом благодетеля. — Зайдите в мою каюту, заберите и погрузитесь в них ради спокойствия своего сердца.

— Мне бы тоже хотелось на них взглянуть, — сказал я.

— Можешь взять их после Джорджа, — великодушно проговорил Дэрроу. — Я люблю,

чтобы меня окружали хорошо информированные люди. — Он повернулся к своей жене, сидевшей рядом с ним. — У них здесь настоящий оркестр и ночной клуб, дорогая... и в море нет никакого сухого закона. Нас ждет бар, укомплектованный по всей форме. — Он похлопал ее по руке, и она терпеливо улыбнулась ему. — Какое чудесное, декадентское место. Не хочешь ли потанцевать?

Хотели все.

Коктейль-холл парохода, превосходивший своими размерами любое подобное заведение, был обтекаемых форм современный ночной клуб, в котором царили рассеянный свет и желтая отделка. Учитывая цилиндрические табуреты у стойки и блеск некоторых декоративных деталей, мы, должно быть, находились на первом космическом корабле фирмы «Мэтсон Лайнз».

Танцевальная площадка представляла из себя черное сверкающее зеркало, удержаться на котором в неподвижном состоянии и то было делом нелегким, не говоря уже о том, чтобы демонстрировать степень владения искусством Терпсихоры. Под оркестр солировал эрзац-Кросби. Пока я танцевал с Руби Дэрроу, он пел песню Расса Коламбо «Письма любви на песке», в основном под аккомпанемент укулеле — маленькой гавайской гитары.

— Они, похоже, полны решимости настроить нас на островной лад, — заметил я.

— Когда ты собираешься пригласить на танец мисс Белл? Ты же знаешь, что она здесь самая красивая девушка.

— Самая красивая здесь девушка — вы... возможно, и потанцую.

— Со мной ты танцевал три раза, а с миссис Лейзер — четыре.

— Миссис Лейзер красотка. Пока ее муж по уши погряз в этом деле, я смогу развлечься.

— Ты всегда был негодным мальчишкой, Натан, — с нежностью произнесла Руби.

— А может быть, я прикидываюсь труднодоступным, — сказал я, глянув на мисс Белл, которая танцевала с Дэрроу. Тот кружил ее, попутно наступая на ноги. Она же морщилась от боли и скуки.

Мне стало жаль ее, и поэтому, когда заиграли «Я сдаюсь, дорогая» и якобы Кросби возобновил свои трели, я пригласил ее на танец.

Она сказала:

— Нет, спасибо.

Она сидела за нашим столиком, все остальные танцевали. Я сел рядом с ней.

— Вы ведь думаете, что я еврей?

— Что?

— Фамилия Геллер звучит для вас по-еврейски. Но мне все равно. Я привык к людям с ограниченным умом.

— Кто говорит, что у меня ограниченный ум? — Она оторвалась от созерцания танцевальной площадки. — Вы из их числа?

— Что?

— Из тех, кого обратили в еврейскую веру?

— На самом деле вас никто не обращает. Выбора просто нет. Она у вас с момента рождения.

— Вы все-таки еврей.

— Чисто технически.

Она нахмурилась:

— Как

можно быть евреем «технически»?

— Моя мать была ирландской католичкой. Вот откуда у меня ирландская челюсть. А мой отец был евреем-отступником.

— Отступ... что?

— Мой прадед, жил он в Вене, увидел, что евреи убивают евреев... из-за предполагаемых религиозных разногласий... и, ну, он почувствовал отвращение. С тех пор в моей семье иудаизмом и не пахнет.

— Никогда не слышала ничего подобного.

— Это правда. Я даже ем свинину. Сделаю это завтра. Вот увидите.

— Забавный вы человек.

— Вы хотите танцевать или нет? Или пусть Дэрроу окончательно отдавит ваши лапки?

Наконец-то она улыбнулась, широкой, открытой улыбкой, и у нее оказались великолепные белые зубы и ямочки на щеках, в которые можно было запрятать по десятицентовику.

Именно в такой момент можно влюбиться на всю жизнь... или по крайней мере до конца плавания.

— С удовольствие... Натан, не так ли?

— Нат... Изабелла...

Мы протанцевали остаток «Я сдаюсь, дорогая», потом прижались потеснее во время «Маленькой невинной лжи». На середине «Трех словечек» вышли на заднюю палубу, чтобы подышать воздухом. Мы облокотились о поручни около подвешенной спасательной шлюпки. Туман Сан-Франциско давно остался позади, звезды были похожи на кусочки утра, просвечивающего сквозь дырочки, проделанные в темно-синем покрывале ночи.

— Прохладно, — сказала она. — Почти холодно.

Урчание механизмов и плеск океана о борт рассекавшего его роскошного лайнера не располагали к разговорам. Ну разве что самую малость.

— Возьми мой пиджак, — сказал я.

— Нет... Я лучше прижмусь к тебе.

— Милости прошу.

Я обнял ее и привлек к себе. Ее обнаженная рука и правда была холодной, я почувствовал под пальцами «гусиную кожу». Залах ее духов защекотал мне нос.

— Ты хорошо пахнешь, — проговорил я.

— "Шанель", — отозвалась она.

— Какой номер?

— Номер пять. Но ты ведь и так знаешь?

— Да уж не вчера слез с дерева.

Она рассмеялась, это прозвучало как музыка.

— Ничего не могу поделать — ты мне нравишься.

— Ну и не борись с этим. Чем ты занимаешься?

— Ты о чем?

— Ну, ходишь в школу или... а такие богатые девушки, как ты, вообще работают?

— Конечно, мы работаем! Если хотим.

— А ты?

— Я не хочу... Но может, когда-нибудь придется. Я не так уж и богата. Мы здорово пострадали во время Краха.

— А я так ничего не почувствовал.

Она тут же нахмурилась:

— Нечего быть таким самодовольным. Это не шутки, люди выбрасывались из окон.

— Знаю. Сколько тебе лет?

— Двадцать.

— Ходишь в школу?

— Может, пойду в колледж. Я не собиралась, но...

— И что же случилось?

— Я была помолвлена с парнем.

— Была?

— Он встретил другую.

— Ну уж не красивее тебя. Это просто невозможно.

Она разглядывала темные воды.

— Он поехал в Европу. И встретил ее на «Куин Мэри».