Проклятые в раю
Шрифт:
Келли закивал.
— Спасибо, доктор. Это все.
Не поднимаясь с места, Дэрроу задал только один вопрос:
— Доктор, могу я предположить, что вам неплохо заплатили за то, чтобы вы сюда пришли и дали показания?
— Я ожидаю вознаграждения, — раздраженно ответил Бауэрс.
— У меня все.
Идя к своему столу, Келли повернулся и сказал:
— Обвинение берет перерыв, ваша честь.
— Завтра начнутся заключительные заседания, — сказал судья Дэвис и хлопнул новым молотком. — Перерыв.
На следующий день и в самом деле начались заключительные заседания, но состоялось
Поэтому Кларенс Дэрроу должен был выступать лишь на следующий день. Уже с утра радиофицированные полицейские машины окружили здание суда, вооруженные патрули были готовы отразить возможные нападения туземцев, о которых уже стали поговаривать. Зал заседаний был опутан проводами и микрофонами, чтобы транслировать на материк то, что могло оказаться последним образцом знаменитого красноречия Великого Защитника. Зал был набит до отказа, присутствовали адмирал Стерлинг и Уолтер Диллингэм и другие местные шишки. За столом защиты были выделены места для друга Дэрроу доктора Портера, для жены Дэрроу Руби, равно как и для Талии Мэсси, которая сидела, держа мужа за руку. Дэрроу встал со своего места и, неуклюже волоча ноги, направился к присяжным. На нем был темный мешковатый костюм. Седые волосы свисали и беспорядке на лоб. Над головой гудели вентиляторы. За окном шелестели пальмы. Перекликались птицы. Доносился шум транспорта.
— Господа, это дело в гораздо большей степени, чем все остальные мои дела, иллюстрирует то, как совершается судьба человека. Оно иллюстрирует воздействие горя и несчастья на человеческий разум и жизнь, показывает, насколько слабы и бессильны люди, когда они оказываются в руках безжалостных сил.
Говоря, он встал перед скамьей присяжных, основательно поставив свое костлявое тело.
— Восемь месяцев назад миссис Фортескью находилась в Вашингтоне, пользуясь всяческим уважением. Восемь месяцев назад Томас Мэсси дослужился до чина лейтенанта военно-морских сил, уважаемый, мужественный, умный человек. Восемь месяцев назад его милая жена была известна, уважаема и обожаема местным сообществом. Восемь месяцев назад Мэсси с женой, молодые и счастливые, отправились потанцевать. Сегодня они находятся под судом, и все, двенадцать человек, просят отправить их в тюрьму до конца жизни.
Он начал медленно ходить перед ними. — Мы утверждаем, что в течение нескольких месяцев разум лейтенанта Мэсси подвергался воздействию горя, тревоги — день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Что, по вашему мнению, случилось бы с каждым из вас при таких условиях? Что, если вашу жену затащили бы в кусты и изнасиловали четыре или пять человек?
Он помолчал и облокотился на ограждение.
— Талию Мэсси оставили на той пустынной дороге,
Он повернулся и пошел к столу защиты, остановился перед Томми и Талией и сказал:
— Нашлись люди, которые начали распространять злостную клевету. Они выдумывали дикие, грязные истории — и какой же эффект это оказало на молодого мужа? Он ухаживал за женой, весь день работал, и даже по ночам не отходил от нее. Он потерял сон. Он потерял надежду.
Широким жестом указав на Томми, Дэрроу снова повернулся к присяжным.
— Наши дома умалишенных переполнены мужчинами и женщинами, у которых было гораздо меньше причин для безумия!
Он снова направился к скамье присяжных, засунув руки в карманы мешковатых брюк.
— Затем за это преступление к суду были привлечены пять человек. Томми присутствовал на заседаниях суда над напавшими на его жену. По странному стечению обстоятельств, присяжные не пришли в этом деле к единому мнению. Не знаю почему, не понимаю почему, но присяжные сделали свое дело и не пришли к согласию. Прошли месяцы, а дело до сих пор не пересмотрено.
Он опять сделал жест в сторону стола защиты, на этот раз указав на миссис Фортескью.
— Вот ее мать. Ей послали телеграмму, и она приехала. О матерях сложены поэмы и стихи, но я хочу привлечь ваше внимание к кое-чему более фундаментальному — к Природе. Мне безразлично, женщина ли это или самка животного, или птица — все они ведут себя одинаково. Для них существует только одна, самая важная вещь — это дитя, которое они носили в своей утробе.
Теперь он обеими руками указал на застывшую благородную фигуру миссис Фортескью. — Она действовала, как любая мать, она чувствовала то, что чувствовали и ваши матери. Все остальное забывается под напором чувства, которое возвращает ее к тому времени... — и Дэрроу указал на Талию, — ... когда эта женщина была младенцем, которого она выносила, которого любила.
Зашуршавшие платки дали понять, что из глаз заполнивших зал дам хлынули слезы.
Дэрроу одному за другим заглянул присяжным в лицо.
— Жизнь берет свое начало из преданности матерей, мужей, любви мужчин и женщин, вот откуда проистекает жизнь. Без этой любви, этой преданности мир был бы пустынен и холоден и в одиночестве совершал бы свой путь вокруг солнца! — Он снова облокотился о бортик. — Эта мать преодолела путь длиной в пять тысяч миль — по земле и по морю — ради своего ребенка. И вот она здесь, в зале суда, в ожидании наказания.
Он качнулся на пятках и возвысил голос почти до крика:
— Господа, если этот муж и эта мать, и эти верные парни отправятся в тюрьму, это будет не первым случаем, когда подобное учреждение будет освящено его заключенными. И люди, прибывающие на ваши прекрасные острова, в первую очередь захотят увидеть тюрьму, где заточены мать и муж, чтобы подивиться людской несправедливости и жестокости и, пожалев узников, обвинить Судьбу за то, что она подвергла эту семью такому наказанию и такой печали.