Прометей
Шрифт:
– -Послушайте, док,---сказал Кэрмоди.---Не можете ли вы слетать в ту долину и обеспечить готовый запас кремня? Затем сложите его на видном месте, чтобы мы могли найти его. Идет? Если они научатся пользоваться оружием и инструментами, я бы хотел, чтобы сырье оказалось у меня тут же.
Холмъярд кивнул:
– -Хорошая мысль. Сделаем. До конца недели мы подготовим вам запасы кремня.
Холмъярд пожал руку Кэрмоди, и маленький монах двинулся в обратный путь. Он освещал себе дорогу фонариком, предполагая, что, если свет и привлечет хищников, он же и отпугнет их.
Он преодолел больше сотни ярдов,
– -Что ты здесь делаешь?---спросил Кэрмоди.
Девочка осторожно приблизилась, словно опасаясь его, и он повторил вопрос. Она еще не знала массы слов, и в этой ситуации Кэрмоди не мог исчерпывающе объясниться с ней.
– -Почему ты здесь?
Раньше он не использовал слова "почему", но подумал, что в данных обстоятельствах Туту должна его понять.
– -Я...---Она жестом показала, как следовала за ним.
– -Следить.
– -Я следить... ты. Я нет... хотеть ты обидеть. Темно. Большой мясоед. Кусать, рвать, убить, есть тебя. Ты умирать. Я... как сказать?
Монах понял, что она имела в виду, потому что ее большие карие глаза были полны слез.
– -Ты плачешь,---сказал он.---Ох, Туту, ты плачешь из-за меня.---Он был тронут.
– -Я плакать,---сказала она дрожащим голосом, готовая разрыдаться.---Я...
– -Расстроена. Переживаешь.
– -После Джон умереть... я хочу умереть. Я...
Кэрмоди обратил внимание, что она только что использовала понятие будущего, но не стал растолковывать ей, что значит будущее время. А вместо этого обнял ее и привлек к себе. Она уткнулась в него головой, кольнув острым кончиком клюва между ребрами, и громко расплакалась.
– -Не переживай, Туту,---сказал он, поглаживая султан на круглой головке.---Джон любит тебя. Понимаешь... я люблю тебя.
– -Люблю. Люблю,---пробормотала она между всхлипываниями.---Люблю, люблю. Туту люблю тебя!
Внезапно она отпрянула, и Кэрмоди ее выпустил.
– -Я люблю,---проговорила она, вытирая кулачками слезы.---Но... я бояться за Джона.
– -Боишься? Почему ты боишься за Джона?
– -Я видеть... ну... горовиц... с тобой. Ты как он, но ты не как он. Он... как сказать... странный. Это правильно, да? И он летать, как гриф, но нет крыльев... он... не могу сказать, как он летать. Очень... странно. Ты говорить с ним. Я понимать слова... не все.
Кэрмоди вздохнул.
– -Сейчас я могу тебе сказать лишь то, что он не горовиц. Он человек. Человек. И пришел со звезд.---Он показал наверх.
Туту тоже подняла голову, потом снова посмотрела на него и сказала:
– -Ты тоже приходить... со звезд?
– -Ребенок, ты поняла это?
– -Ты не горовиц. Ты надел клюв и перья. Но... я понимать, ты не горовиц.
– -Я человек,---сказал он.---Но сейчас хватит об этом, дитя. Когда-нибудь... скоро... я расскажу тебе о звездах.
И несмотря на ее непрестанные вопросы, он отказался хоть словом обмолвиться на эту тему.
Шли дни, которые складывались в недели и месяцы. Неизменно оставляя за собой от двух с половиной до трех миль в день, переходя от рощи к рощи, стая вслед за Кэрмоди шла к северу.
Однажды они вышли к груде
Как-то, будучи в компании двух соплеменников, он выпустил стрелу в леоноида, который не скрылся при их приближении. Рана только разъярила зверя, и он кинулся на горовицев. Хут не сдвинулся с места и успел выпустить в него еще две стрелы, а его спутники метнули копья. Но умирая, животное дотянулось до Хута и разорвало ему грудную клетку.
Пока те двое добрались до Кэрмоди и он прибежал к Хуту, тот уже умер.
Это была первая смерть члена стаи после того, как Кэрмоди присоединился к ней. Теперь он убедился, что горовицы воспринимают смерть не с тупым равнодушием, как свойственно животным, а с плачем и криками протеста. Они стонали, рыдали, били себя в грудь и катались по земле.
Туту безутешно плакала, стоя у трупа отца. Кэрмоди подошел к ней и привлек к себе, дав ей излить горе. Подождав, пока она успокоится, он взялся организовывать похоронный обряд. Что было для него в новинку; у горовицев существовал обычай просто оставлять своих мертвых на земле. Но они поняли его и, выкопав заостренными палками яму в земле, погребли в ней Хута и завалили могилу грудой камней.
– -Мой отец...---сказала Туту Кэрмоди после похорон.---Куда он ушел теперь?
На несколько секунд Кэрмоди потерял дар речи. На эту тему они никогда не говорили, но Туту сама догадалась о существовании загробной жизни. Хотя пока это было всего лишь предположение, ибо, возможно, он неправильно истолковал ее слова. Вряд ли она могла додуматься до мысли о конечности бытия тех, кого мы любим. Но нет, она знала, что такое смерть. Еще до того, как Кэрмоди присоединился к стае, она видела гибель других ее членов, видела, как умирают крупные животные, не говоря уж о тех грызунах и насекомых, которых сама ловила и ела.
– -Что думают остальные?---спросил он, кивая в сторону стаи.
Туту посмотрела на них.
– -Взрослые не думать. Они не говорить. Они как животные. Я ребенок. Я думать. Ты учить меня думать. Я спросить тебя, куда Хут ушел, потому что ты понимать.
И как много раз при разговоре с ней Кэрмоди мог только вздохнуть. На нем лежала тяжелая и серьезная ответственность. Он не желал внушать ей ложные упования и в то же время не хотел лишать ее надежд---если таковые вообще у нее были,---что жизнь продолжается и после смерти. Он понятия не имел, обладал ли Хут душой и если да, то какая ей уготована судьба. В этом смысле он ничего не знал и о Туту. Он считал, что разумные существа, способные осознавать себя в этом мире и пользоваться абстрактными понятиями, должны иметь душу. Однако уверенности в том у него не было.