Пропал чародей
Шрифт:
— Терпение! Он молод. Он еще не знает, что каждый чародей услышать может, что думает другой. Но я, я, я... — он стукнул себя в грудь, — умею во сто крат больше! Я могу вложить свои раздумья в головы чужие — да, да, и даже в этот глиняный горшок, что головой крестьянина зовется, и где, как не ищи, ты не найдешь ни зернышка волшебной силы!
Дети только молча глядели.
Колдун довольно пошамкал губами, явно смакуя неподдельный испуг в детских глазенках.
— Но я могу внушить не только мысли! Уж много лет я изучал, трудился, старался раз за разом овладеть искусством тайным, дух свой ободряя волшебными
— А что за заклинание? — даже Джефри не удалось до конца скрыть дрожь в голосе.
— Боль! — колдун довольно зачмокал. — Боль, боль, и больше ничего! Страдание, пронзающее насквозь, как будто голова твоя в огне, а тело стонет от уколов жал бессчетных тысяч разъяренных пчел! Боль, боль — вот истинная власть! Боль порождает страх, а страх — всех ставит на колени! Но! — тут он ткнул в потолок длинным костяным пальцем. — Мой труд еще не кончен! Не могу я выступить вперед и в руки взять бразды правленья графством! И посему я не достиг еще своей последней цели!
— И какова ж она? — голос Магнуса дрожал, несмотря на все усилия. Старший из Гэллоугласов уже догадывался, каким будет ответ.
— Люди! Люди! Вот на ком желаю я проверить новое свое уменье! С волками — да, с медведем — да, но люди — еще ни разу я не пробовал на них! — глаза колдуна зажглись. — Ах! Огнем ужалить душу человека, заставить смертных выть и извиваться — по мановению руки! По моему желанью! Вы спросите, чего ж я ждал столь долго? Я ждал лишь жертву, на которой попробовать бы смог... увы, в глуши моей нечасто можно встретить одиноких странников. Всегда, всегда гурьбой, по трое, четверо — а то и местные, которых вся деревня отправится искать, коль не вернутся в срок.
— Мы тоже местные! — твердо соврал Джефри. — Нас тоже вся деревня выйдет искать, если не вернемся!
— Ты лжешь, — колдун ткнул в него указательным пальцем. — Еще ни разу взору моему не попадался ты. Ты странник и пришел издалека, один, и ни отец, ни мать с тобою не пошли — так странствуют сироты — иль беглецы от лорда!
Он снова зашамкал, довольный своей сообразительностью.
— Никто, никто не станет вас искать — вы сгинете, никто и не узнает.
— А как же граф? — вскричал Магнус, цепляясь за последнюю соломинку. — Граф Гленн за нами стражников пошлет, они придут к дверям твоей хибары...
— Граф? — пропел Лонтар. — Графа нет в помине! Как! Неужто вы не знали? Огромный великан схватил его! В полночный час ворота замка пали, в мешок засунут граф со всей своей семьей! А рыцарям и войску великан отдал приказ — сложить оружье наземь, не то простится с жизнью граф в одно мгновенье! И всех достойных воинов согнал в глубокие темницы, в подземелье, и запер там, а графа уволок к себе в берлогу, где — никто не знает. Граф? Он бессилен! И еще бессильней он станет в час, когда заклятие мое достигнет всей ужасной силы! Он, даже он не сможет устоять, и Грогат-великан падет передо мною! Его повергну я, и на коленях поползет разбойник, взывая о пощаде, чтоб лишиться боли, словно вертел раскаленный, пронзающей
Грегори замер, не мигая уставившись на колдуна.
— И начну с тебя, деточка, — палец старика указал на Корделию.
— Вы не посмеете! — вспышка ярости опалила Магнуса, в одно мгновение все его чувства превратились в ненависть и сосредоточились на старом колдуне. В потоке эмоций сплелись злость Джефри, страх и ужас Корделии.
— Нашел! — вскрикнул Грегори, и в то же мгновение его братья и сестра увидели умение старого колдуна, умение концентрации мысли и внушения боли. И вместе с этим они почувствовали память о страданиях и ужасе, который испытали сотни животных, малых и больших. И это еще сильней подхлестнуло детскую ярость, и этот страх и ненависть вдвойне обратились на колдуна, бесконечный вопль и ужас Корделии ударили в его мозг, многократно усиленные напором братьев, забились в висках, пронизывая мозг болью, которую он сам же и выпестовал. Вопль старика превратился в хриплый, животный визг — и оборвался. Его тело напряглось, руки сжались так, что ногти впились в ладони, спина выгнулась, на мгновение он замер — и опал кучей мятого тряпья.
В комнате наступила тишина. Наконец Корделия дрожащим голосом спросила:
— Он... он?..
Грегори пристально смотрел на тело старика.
— Его сердце остановилось.
— Мы убили его! — в страхе вскрикнула Корделия.
— Тем лучше! — отрезал Джефри.
— Нет! — вмешался Магнус. — Нет! Мы не должны без надобности пачкать свои руки кровью! Что сказали бы папа и мама?
— Что он злобный, гнусный старикашка, — не унимался Джефри, — готовый подвергнуть болевой пытке любое живое существо.
— Но родители сказали бы обязательно, что мы должны были сохранить ему жизнь — и мы все еще можем сохранить ее, — Корделия опустилась на колени рядом с телом старого колдуна, неотрывно глядя в лицо Лонтара. — То, что мы делали до сих пор, они одобрили бы — ведь вы защищали меня, и я благодарна вам, о братья!
Тут она одарила всех троих таким теплым и благодарным взглядом, что даже Джефри на мгновение позабыл о своем отношении к зловредному старикану. Потом снова склонилась над телом.
— Но теперь совсем другое дело. Теперь мы можем сохранить ему жизнь — если заставим его сердце биться вновь.
— И как же ты это сделаешь? — ехидно спросил Джефри, но Магнус уже присоединился к Корделии и Грегори у неподвижного тела.
— Я покажу, — прошептала Корделия. — По здешним обычаям, это женская работа. Сжимайте его сердце слева, когда я скажу — давайте!
Телекинезом они принялись массировать сердце старика. Все трое мысленно сжимали сердце слева, сразу же отпуская его.
— Теперь справа, — скомандовала Корделия. — Теперь снова слева... снова справа... слева... справа...
Так продолжалось несколько минут. Джефри сердито стоял в стороне, сложив руки на груди.
— Кажется, оно уже бьется само, — прошептал Грегори.
— Да, но еще слишком слабо. Массируйте, но полегче.
Постепенно они ослабляли давление, пока сердце старика не забилось само по себе, ровно и уверенно. Корделия протяжно вздохнула, с облегчением выпрямляясь.
— Готово!
— Мама гордилась бы тобой! — до ушей улыбнулся малыш Грегори.