Пропавший легион
Шрифт:
На этот раз ему удалось зажечь офицеров. Люди словно воочию увидели Казд, простертый у их ног. Эта картина не могла не радовать их — какой бы ни была причина: карьера, религиозное очищение от скверны или просто предвкушение битвы и добычи.
Когда Ортайяс Сфранцез понял, что Император наконец завершил свою речь, он с облегчением положил карту на стол. Марк разделял энтузиазм офицеров. План Маврикиоса отличался как раз тем, чего и ждал Марк — грандиозностью, но и продуманностью. Кроме того, как и прежде, когда Скаурус служил в армии Цезаря, у него не было выбора. Дело оставалось за малым: претворить
Как это было заведено в Империи, приготовления армии к походу сопровождались пышными церемониями. Народ Видессоса, который еще совсем недавно делал все, чтобы разорвать эту армию в клочья, теперь с воодушевлением возглашал благодарственные молитвы за успех операции. В последний день перед походом в Великом Храме была назначена литургия. Скаурус как командир римлян получил длинный пергаментный свиток с печатью — официальное приглашение на литургию. Пропуск давался на два лица.
— Кому отдать второй билет? — спросил он Хелвис. — У тебя есть друзья?
— Марк, ты шутишь? — удивилась она. — Разумеется, мы отправимся туда вдвоем. Я, конечно, не разделяю веру видессиан, но нельзя начинать такое важное дело, не испросив благословения Фоса.
Марк вздохнул. Когда он предложил Хелвис разделить с ним жизнь, он никак не думал, что она попытается втиснуть его в удобные для него рамки. Он не возражал против Фоса, но когда его толкали в храм силой, он начинал инстинктивно сопротивляться. Марк не привык жить с оглядкой на чье-то мнение. С того момента, как он достиг совершеннолетия, Марк всегда шел только своим путем и не обращал внимания на советы, которые были ему не по душе. Но Хелвис заставляла считаться со своим мнением. Скаурус помнил, как она сердилась, когда он долго сидел в полном молчании после того, как военный совет принял решение о начале похода. «Что ж, — сказал он самому себе, вздохнув, — все далеко не так просто, как казалось вначале».
Впрочем, он упорствовал в своем нежелании посетить службу в Великом Храме лишь до того, как увидел ужас на лице Нэйлоса Зимискеса, которому он предложил свой пропуск.
— Благодарю тебя за эту честь, — скороговоркой произнес он, — но будет очень некрасиво, если ты не появишься там. В Храме соберутся все командиры, даже каморы, хотя они не имеют ни малейшего понятия о Фосе.
— Пожалуй, ты прав, — пробурчал Скаурус.
Но после этого объяснения он увидел предстоящую литургию в другом свете — для единства Видессоса она имела не меньшее значение, чем месса Бальзамона. А если так, то стоит посетить Храм, тем более, что это было даже кстати: подготовка к походу совершенно вымотала его, и в конце дня он все чаще срывался.
Римская дисциплина была, как всегда, на высоте, и подготовить легионеров к походу оказалось довольно просто. Они могли выступить маршем на следующий день после военного совета или даже накануне. Но видессианские армии привыкли к большей роскоши, чем мог бы допустить Цезарь. Как и в известных Риму восточных царствах, солдат сопровождали многочисленные толпы, в которых было немало женщин. И чтобы заставить всю эту пеструю колонну выступить в более или менее сносном порядке, приходилось изрядно потрудиться. Теперь Марк понимал, что такое сизифов труд.
В день литургии трибуну уже очень хотелось попасть
Когда он вошел в Великий Храм с Хелвис, которая гордо сжала его руку, он понял, что и она, и Зимискес были правы — он просто не имел права пропустить эту литургию. Храм был забит до отказа высшими офицерами и знатью союзников. Многие пришли с женами. Трудно было решить, кто великолепней — мужчины в стали, бронзе, волчьих шкурах или женщины в прекрасных, богато расшитых золотом платьях из тонкого шелка и хлопка.
Когда Патриарх Видессоса прошествовал к своему трону из слоновой кости, все присутствующие поднялись с мест. И на этот раз, после того как он со своими жрецами закончил главную молитву, многие намдалени добавили: «И мы поставим на свои души». Хелвис поступила так же. В ее голосе звучала непреклонная вера. Она сурово огляделась, как бы вызывая на бой любого, кто посмеет возражать. Но в этот вечер очень немногие видессиане чувствовали себя оскорбленными. В эту минуту, окруженные таким количеством всевозможных еретиков и неверных, они были готовы закрыть глаза на самые варварские обычаи.
После окончания службы Бальзамон начал свою собственную молитву за успех предстоящего похода. Он долго говорил о важности этой битвы, о необходимости сосредоточиться на главной цели. Все его слова были правильны и необходимы, но Марк все-таки чувствовал себя разочарованным. Он не видел в этой речи ни силы воли, ни юмора, присущих Бальзамону. Патриарх выглядел очень усталым. Скаурус терялся в догадках — что же произошло? Его это очень беспокоило. Но вот Бальзамон немного оживился, его речь стала горячее и закончилась сильной фразой:
— Единственный проводник человека — его совесть. В правом деле она защитит его, подобно доспехам, в неправом — ранит, подобно клинку. Возьмите же щит правды и отразите меч зла, но не склоняйтесь перед дьявольской волей, и тогда этот меч не сможет причинить вам вреда!
Его слушатели громко зааплодировали, крики: «Хорошо сказано!» понеслись по храму, и своды его огласились пением хора — триумфальным гимном Фоса. С голосами сливалась музыка колоколов, которая так заинтересовала Скауруса прежде. Сейчас он сидел достаточно близко от звонарей, и его восхищение ими значительно превзошло впечатление от последней фразы Бальзамона.
За длинным, покрытым бархатом столом стояли два ряда музыкантов. Перед каждым из них висело полдюжины отполированных колокольчиков различных размеров и форм. Звонари были одеты в чистые голубые плащи и перчатки, чтобы не пачкать белый металл колокольчиков. Они играли с безукоризненной точностью и быстротой, в унисон меняя тональность. Марк подумал, что их отточенные движения доставляют ему столько же удовольствия, сколько и сама музыка. Дирижер — колокольный мастер — сам по себе уже был зрелищем. Низенький, щуплый человечек, он немного театральным жестом взмахивал своей палочкой, тело его раскачивалось в такт ритму. Лицо дирижера было отрешенным, закрытые глаза так ни разу не открылись. Прошло несколько минут, прежде чем Скаурус сообразил, что колокольный мастер слеп. Похоже, это совсем не мешало ему — чуткий слух ловил гораздо больше, чем слух обыкновенного человека.