Прорицатель
Шрифт:
Вечером они сидели в доме у самого услужливого местного сводника, сирийца по имени Газария. Здесь не было ничего кроме грудами наваленных на полу ковров, да большой миски с дешевым аскрийским вином, из которой Дотим с Калхасом по очереди черпали плоской глиняной чашкой. Пить из нее было неудобно, вино стекало по подбородкам, капало на живот, но Дотим говорил, что так и нужно, что вино, сохнущее на подбородке только возбуждает. Газария отлучился из дома, ибо наемник приказал ему привести девок со всего Тарса и пообещал, что плата будет щедрой.
— Ух-х, что мы тут будем делать! —
Необычайно довольный своей затеей, наемник хохотал, а Калхас молча тянул вино, ожидая, когда оно заглушит привычное беспокойство.
Вскоре появился Газария. Физиономия у сводника была крайне виноватой.
— Что такое? — грозно спросил Дотим.
— Пять. Я привел только пятерых.
— И все? — рявкнул наемник.
— Должны прийти еще трое, — торопливо добавил сириец. — Им передадут, они явятся сюда, но попозже…
— Ладно, — смилостивился Дотим. — Гони этих.
Газария выскочил из комнаты и затолкнул в нее пятерых голых девиц. Хихикая и кокетливо прикрывая рукой срам, те мялись у дверей, пока Дотим придирчиво рассматривал их.
— Эту знаю. Сносна. Вот тех двух девок тоже, — сказал он, пихнув локтем Калхаса и неожиданно завопил: — Эй, Газария!
— Что такое? — выглянул из-за дверей сириец.
— Откуда ты их привел?
— Не… не понимаю, — испуганно заморгал сводник.
— Безобразие! Посмотри на них, Калхас!
Пастух в недоумении пожал плечами. Обычные уличные шлюхи. Молодые, но уже изрядно помятые бесчисленными мужскими руками. Они казались ему на одно лицо.
— Я знаю, откуда ты их привел! — продолжал возмущаться вождь наемников. — Я все знаю про тебя: ты держишь на заднем дворе свиней. Зачем ты заставил этих девок бродить по навозу?
— Опомнись, Дотим! Клянусь Баалом! Какой навоз? — запричитал хозяин.
— Ты посмотри на их пятки! Ну-ка, милые, поднимите ноги! Переведи им, Газария, пусть поднимут!
Света в комнате было не слишком много, но Калхас не глядя мог бы сказать, что девицы грязны как грязны все местные потаскухи. Пастух не видел здесь ничего удивительного, поэтому он с любопытством посмотрел на Дотима: с чего это тот завел разговор о свиньях?
— Видишь? Или ты думаешь, что я буду щекотать такие черные пятки? Чтобы потом выковыривать из-под ногтей навоз? Ну уж нет! Тащи сюда самую большую свою лохань. И грей воду, много воды…
Вскоре посреди комнаты был водружен чан, который Газария собственноручно до половины наполнил горячей водой.
— Другое дело, хозяин! Ну, Калхас, пошли: пора загонять этих чумазых тварей в лохань. Пусть они узнают, как моются в Аркадии.
Он со вкусом шлепнул по ягодицам ближайшую девку. Та взвизгнула и, тараторя что-то по своему, полезла в воду.
Калхас скинул хитон. С его мужской природой ничего не случилось. Он схватил под колени сразу двух девиц и повалил их в чан.
По лицу пастуха стекала холодная влага. Опять шел
Калхас сидел на камне, ноги его по щиколотку были в луже. Спиной и затылком он опирался на твердую, шершавую стену, по которой струились ручейки воды. Было зябко. Калхас поежился и тут же почувствовал, что промок до нитки. Стиснув зубы, он заставил себя подняться на ноги. Суставы ломило так, словно он целые сутки занимался тяжелым физическим трудом. Болели виски и затылок, рот пересох и казался наполненным зловонием. Калхас открыл его и, запрокинув голову, ловил губами струйки дождя. Потом прополоскал рот и с усилием сплюнул. Место казалось знакомым, но прошло некоторое время, прежде чем он вспомнил, что находится около стены, ограждающей сад Софии. Понемногу стали всплывать картины прошлого вечера. Сладострастный беззубый рот Дотима, в который одна из девиц вливает вино. Безумные скачки в чане, перемежаемые безумными скачками на влажных коврах. Потные руки, перетаскивающие его с одного женского живота на другой. Кислое аскрийское вино, от воспоминания о котором желудок подступал к горлу. Он слишком много пил и слишком усердно изображал из себя сатира. Но почему он оказался здесь?
Калхас не знал, когда ушел от Газарии и почему пришел сюда. Он посмотрел на свои руки. Ладони распухли, словно он колотил ими по чему-то твердому. Неподалеку находились ворота, в которые заходили они с Иеронимом. Калхас подошел к ним и сообразил, что стучал сюда, причем стучал отчаянно. Ему не открыли — то ли не слышали из-за шума дождя, то ли побоялись. «Скорее побоялись», — подумал Калхас, вспомнив Сопатра. Однако что заставило его так рваться к Софии?
Недоуменно пожав плечами, он хотел было вернуться в дом сводника, но откуда-то снизу вновь начало подниматься смутное беспокойство. Чего же он не сделал?
Гиртеада! Он должен был увидеть ее! Это и заставило его бежать сюда, стучаться в ворота. Одна мысль о возвращении к Газарии вызывала чувство омерзения. С удивительной ясностью Калхас понял, что больше туда не пойдет. Его место — здесь, боги накажут его за новую попытку переступить через себя.
Пастуха охватила уверенность, что сейчас он увидит Гиртеаду. Словно он пророчествовал самому себе. Только нужно быстро попасть внутрь сада и добраться до беседки. Калхас отошел на несколько десятков шагов от ворот и без труда взобрался на стену. Оседлав ее, он попытался увидеть, нет ли в саду собак. Но даже если Сопатр и выпускал их на ночь, этим утром они сидели в своих будках, не высовывая наружу и носа.
Одна из яблонь окатила его потоками воды, и Калхас замер на мгновение, испугавшись, что выдал себя неосторожным движением. Но сад молчал и молчал дом, погруженный в сладкий утренний сон.
Беседка была пуста. Калхас выжал на ее пороге края своего гиматия и уселся на ложе Софии. По беседке гулял сквозняк; от него Калхасу стало еще холоднее. На одном из лож стояла баночка с притиранием — Калхас догадался, что именно за этим прибежит сюда Гиртеада. Однако его уже начинал быть озноб, когда он услышал легкий плеск шагов.